Алли

Кадиш
- Привет, Мариночка! Не обижаешься, что давно не звонила? – прижав телефонную трубку к уху плечом, я привычно зашарила по столу в поисках сигарет. Потому как говорить с Мариночкой просто так не могу. Она – одна из самых старинных моих подруг, еще в детском саду мы с ней и ее будущим мужем сидели на соседних горшках, потом учились в одной школе, довольно долгое время жили в одном доме. Словом – соли мы вместе съели не пуд, а несколько.
- Привет, Оленька, как ты там, как девки? В Москву собираешься? – Мариночка человек конкретный, всегда сразу к делу переходит.
- Спасибо, слава Богу, - отвечаю я, перекрестившись. – Ничего особого не происходит, и это уже хорошо. А в Москве, если все будет благополучно, летом буду.
- Мы недавно из Баку вернулись, на похороны ездили. Саша погиб. Ты помнишь Сашу?
- Извини, Мариночка, я тебе попозже перезвоню.

Впервые я увидела его у Мариночки много лет назад.
- Оленька, приезжай, да гитару прихвати! Что значит, не можешь? Бери девок с собой, с моими поиграют! Нинка с Веркой вполне могут замкнуться друг на друга! А Ленку пусть Димка развлекает, он же старший! Брат моей мамочки прислал нам своего сынулю на зимние каникулы. И чего с этим отроком делать – ума не приложу!
Я приехала. С обеими девками – Ленкой и Веркой, тогда 4-х и 3-х лет от роду. Гитару, ясен пень, не забыла, мы сидели за столом на кухне, и я пела все подряд: "Альпинистов" Матвеевой, "Зеленый чай" другой Матвеевой, "Песню баяна" Мирзояна, "Вино в тюрьме" Беранже, "Уист Уи" Уилсона Макдональда, "Веревочку" Высоцкого, "Забудешь первый праздник" Окуджавы, "А все-таки, жаль" Кукина, "Кита" Кима, "Дорогу" Визбора и так далее.
Саша сидел напротив и не отрывал от меня глаз. Иногда задавал вопросы по песням, но мне было понятно, что его не очень интересует, что я скажу, он смотрит на мои губы, глаза, руки, грудь…
Иногда он спрашивал: "Олька, а ты знаешь …?" Как правило, я знала. Над ответами я тоже особо не задумывалась, меня гипнотизировали его глаза – огромные еврейские карие глазищи в пол-лица. У Мариночки не такие, она вообще еврейка только по паспорту.

Время от времени мы выходили на лестницу курить, Саша шел с нами, стоял на ступеньку ниже и неодобрительно на нас поглядывал.
- Если бы я жил в Москве, вы бы не курили! Я бы заставил вас бросить! – внезапно заявил он. – Олька, тебе не идет курить!
- А мне? – спросила Мариночка.
- Тебе тоже, но ты – моя кузина, а родственников принимают такими, какие они есть.
Мы поулыбались, надо же быть таким правильным! В таком-то возрасте!

После "Хрюши" я засобиралась домой, детям спать пора, а мне пора к семейному очагу. Мариночка сказала:
- Саш, проводи Оленьку, посади ее в такси!
Он с готовностью бросился собираться, начал помогать мне одевать девок, Верка, видимо почувствовав в нем родственную душу, затеяла игру в прятки, а Ленка пыталась урезонить сестру.
Мы вышли на улицу, Саша нес мою гитару и держал Верку за воротник шубки – чтоб не рыпалась.
- Давай, я тебя до дома провожу! – предложил он, и я сразу согласилась. Зачем? И даже не спросила, что он скажет Мариночке, если вернется не через десять минут, а через… несколько часов.
Такси нашлось на удивление быстро, дорога от Киевского до Спортивной много времени не заняла. Мы поднялись ко мне в квартиру, я уложила детей спать, заварила чаю, настроила гитару, и мы уселись на кухне.
- Олька, у меня куча билетов на разные представления, - начал Саша, - давай куда-нибудь вместе сходим!
- Саш, как ты себе это представляешь?
- А зачем что-то представлять, просто пойдем вместе в театр! Хотя бы завтра, на Петросяна.
И я опять согласилась.

Петросян нам показался совершенно не смешными, представление – убогим. Мы сидели, взявшись за руки, мы были поглощены друг другом, нам было не до юмора. Со второго отделения мы ушли и направились пешком до Парка Культуры.
- Как вы тут живете? – спросил Саша – Холод какой, не то, что в Баку!
- Мы привыкли и не мерзнем, я вот даже без перчаток зимой.
Он взял мои руки и прижался к ним лицом.
- У тебя руки, как огонь!

Назавтра я приехала к нему днем, он был один – все разбежались по работам, дети - по садикам. Мы опять сидели на кухне, я настроила Мариночкину гитару – настоящие дрова – и пыталась что-то исполнить.
- Нет, ты не хочешь петь, я же слышу! – интересно, как это он догадался?
- А чего же я, по-твоему, хочу?
- Меня!
- Саша, ты что, с дуба рухнул?
- Нет, не рухнул, а если и так, то мы оба рухнули, нет?
- Похоже на правду, - отвечаю я и отключаюсь от действительности. Остаемся только мы с ним, полумрак в пустой квартире, шорох машин по мостовой, тишина, которую нарушают только наши вздохи, а снег за единственным окном все падает, падает, глушит все…

- Оленька! Саша пропал! – Мариночкин взволнованный голос рвался из телефонной трубки. – Ушел с утра, сейчас уже ночь на дворе, а его все нет!
- Не шуми! – Я понимала, что обмануть Мариночку не удастся. – Саша у меня.
- Ну, вы, блин, даете!

- Ты выйдешь за меня замуж? – Саша совершенно серьезен, ведь ему только 16.
- Саш, ты и правда откуда-то упал! О чем ты?
- Не важно, так как? Выйдешь?
- Саша, я замужем!
- Я знаю. Но ты разведешься. У тебя есть 2 года на развод, пока я не стану совершеннолетним.
- Саш, ты дичь несешь!
- Я несу мудрость, Оленька!
И опять снег за окном, и тишина, и только наши вздохи…

- Оленька, ты спятила!? – это опять Мариночка по телефону вправляет мне мозги. – Он не хочет возвращаться в Баку, говорит, что останется в Москве и заставит тебя развестись! Оленька! Ему же 16 лет! А тебе 25! У тебя семья, дети! Ну, будь разумной женщиной, я тебя прошу!
- Мариночка, не волнуйся, ничего не будет! Саша уедет, я тебе обещаю.
- Ты его пошлешь?
- У меня есть выбор? – отвечаю я вопросом на вопрос.

А потом – суета Курского вокзала, метель и запах креозота.
- Ани оhэв отах! – шепчет Саша на иврите. – Я тебя люблю!
- Не надо, лучше забудь!
- Я тебя никогда не забуду! И надеюсь, что ты передумаешь.
- Это вряд ли, не жди!

За все эти годы я получила от Саши одно письмо, уже в Израиль. Там были строки Окуджавы:
В моей душе запечатлен портрет одной прекрасной дамы,
Ее глаза в иные дни обращены –
Там хорошо, там лишних нет, и страх не властен над годами,
И все давно уже друг другом прощены…

И вот, опять зажигаю поминальную свечу. "Итгадал ве-иткадаш шме раба ла-алма дивра херуте ва-йамлих мелхуте…"
Ну и пусть, что кадиш должны читать десять мужчин! Я тоже прочитаю. За Сашу.
Замечания

весьма и очень!

Оценка:  9
Владимир Кузнецов  ⋅   15 лет назад   ⋅  >

не формулируются мысли... но что - то есть в этом рассказе.
оценю интуитивно.

Оценка:  8
РОман Мутант  ⋅   15 лет назад   ⋅  >

А я не для мыслей писала, а для чувств, эмоций. Так что если мыслей нет, а чувства есть, то значит, моя цель достигнута. Спасибо.

Алли  ⋅   15 лет назад   ⋅  >

А мягкий знак совсем лишний, нет? Да и оhев - транскрипция в художественном тексте?

Оценка:  9
Ambidexter  ⋅   15 лет назад   ⋅  >

Да, наверное, я как-то не подумала. Ориентируясь на то, что слово "молитва" на иврите женского рода, я и название дала с женским окончанием.
А насчет транскрибирования ивритских слов на русском - предложите, как лучше сделать.
Спасибо за оценку.

Алли  ⋅   15 лет назад   ⋅  >

"Ани охэв" - по мне, так вполне достаточно. Даже тот, кто знает иврит, сообразит, о чем речь.

Ambidexter  ⋅   15 лет назад   ⋅  >