Вход в систему
| Показать как стихотворение (по центру) | семиряг | Лирика |
Мой другВ одной песни Юрия Шевчука есть такая строка: «Крики чайки на белой стене…». Однажды мой друг Дмитрий сказал мне, что не понимает этот образ. А мне он всегда нравился, но тогда я не смог объяснить Димке, в чем его поэтичность. Теперь мне, пожалуй, удалось бы это сделать. Я очень зримо себе представляю белую стену и пятно на нем, в котором летит над волной чайка. И больше уже нет ничего. Есть только белая стена и воспоминания криком улетающей чайки. Когда я думаю об этом, мне становится очень одиноко, потому что Димка уже там, за античной рекой и поговорить о чайке на белой стене больше не с кем.Когда я приехал в Петербург, я ждал, что в нем сразу же начнется какая-то совсем новая, насыщенная, интересная жизнь. Но эта новая жизнь никак не наступала. Я попал в безвременье, в день сурка и каждый оборот земли вокруг своей оси был холостым. Город не принимал меня, но и не выталкивал из себя, он просто проигнорировал мое появление. Оказалось, что можно одновременно жить и не жить в нем, быть совершенно к нему непричастным. Москва, как только ты в нее попадаешь, сразу начинает поглощать тебя, переделывать под себя. Москва - эта активная среда, с которой можно взаимодействовать. Оказавшись в ней, ты никогда уже не будешь таким, каким был прежде. Петербургу не до тебя, он в своих величественных, сумрачных грезах. Ты можешь сохранить в неприкосновенности все то, с чем в него приехал, ему это не нужно. В то время я пытался пробить петербургский безучастный ко всему гранит головой, не зная, что надо прилипнуть, прирасти к нему, пустив между трещин свои корни. Худой, длинный, сутулый. С грустным и чуть растерянным взглядом. Мы учились вместе. Наш курс, был не более сплоченным, чем коллектив пассажиров вагона метро. У каждого была своя цель, каждый выходил на своей остановке. На бедную Димкину голову я вывалил жидкое, забродившее от одиночества и ностальгии дерьмо – мои воспоминания. Он слушал меня очень внимательно и очень участливо. Он с готовностью выслушивал чужие исповеди, но исповедовался сам редко. При этом он всегда подчеркивал важность проблем собеседника и незначительность собственных. И я стал стыдиться своей откровенности, она стала казаться мне по-детски эгоистичной. В Димке был холодно-рассудочный восторг перед мыслью, перед искусством, с иронической полуулыбкой краешком губ. Его можно было счесть типичным петербуржским интеллектуалом с рыбьей кровью в жилах, но за эстетством была подлинная боль. Однажды Димка рассказал мне такую историю: как-то раз он гулял по Невскому, там стоял автобус и какие-то люди приглашали всех желающих заполнить в этом автобусе тест, который показал бы, доволен собой человек или нет. И тот, кто себя не устраивает, мог поехать в какое-то место, где его научат, как усовершенствовать себя. Димка из праздного любопытства решил поучаствовать в этой акции. Он заполнил тест и обнаружил, что собой вполне доволен и не хочет ничего в себе менять. Это была неправда. Димка пошел учиться на юриста потому, что надо будет помогать родителям: отцу - бывшему летчику, матери – работнице местной администрации. Опять же надо будет содержать семью - у Димки была любовь еще со школы. И, наконец, потому, что капитализм, времена суровые и надо заканчивать со всякой ерундой типа стихов, на фиг никому не нужных, и заниматься конкретным, серьезным делом. Бабки зашибать надо. Юриспруденцию он не любил и не понимал. Она для него была абсолютно чуждой, не укладывающейся у него в голове наукой. Но еще больше Димка, наверное, не любил самого себя за то, что не мог соответствовать этим суровым временам, был непригоден для них. По старинной традиции русских интеллигентов, он был большим знатоком разного рода восточных религий – буддизм, даосизм и прочее. С их помощью он пытался примириться с собой и с жизнью. Но он не верил во все это. Для него это было просто интеллектуальной забавой. Он чувствовал себя обязанным жить в том, что называют реальным миром. Но как в нем жить он не знал. После института Димка пошел на государеву службу, обюрократился, отяжелел задом. Он пытался убедить себя в том, что это единственно возможная для него форма существования. Он говорил мне, что все просто и не надо парится, но это тоже была неправда. Потом я узнал, что Димка до самого последнего дня писал стихи. Прямоугольный холмик, заваленный, уже увядшей под августовскими дождями, пластмассово-бумажной флорой. Даже если ты при жизни терпеть не мог всю эту пошлость, то после смерти будь любезен, принимай. И твои родственники, которые, будучи в здравом уме, никогда не принесли бы в свой дом такую псевдорастительность, считают своим долгом тебя одарить ею. Вокруг могилки суетятся Димкина жена Юля и его теща - он все-таки женился на своей школьной любви, вмести они прожили не больше трех лет. Что-то все время поправляют, перекладывают с места на место. Ковыряют песок обрезками пластиковых бутылок и прочими, неприспособленными для земляных работ, предметами. Только женщины могут быть так заботливы к мертвым, в этой заботе чувствуется скрытое, по-женски отчаянное и безумное стремление зацепится за то, что осталось здесь, удержать, не пустить туда. Теперь все неразрешимые Димкины противоречия потеряли для него всякую актуальность. О его смерти я узнал совершенно случайно только через месяц. По всей видимости, он не счел нужным беспокоить меня по этому поводу. Тогда я впервые оказался у него дома. Там я увидел большую фотографию, на которой они были вдвоем с Юлей. Это было хорошее черно-белое фото, сделанное в фотоателье. В этой фотографии, в воздухе Димкиного жилища ощущалась нежность, любовь и некая запредельная мудрость и печаль. Меня до сих пор не оставляет такая мысль: ведь он знал, что скоро умрет, о чем он думал тогда, что чувствовал… Крупные, тяжелые хлопья снега падают, кружась, и исчезают в черноте асфальта. Тускло блестит Петропавловский шпиль, улетающий в низкие небеса. Мы идем по безлюдному Александровскому саду. - Вот хорошо бы сидеть здесь на скамейке – говорит Димка – долго – долго, что бы снег медленно засыпал тебя всего, а потом стряхнуть его и пойти домой пить чай… Неся свою вечную истерику, чайка летит над осенними балтийскими волнами. |
| © семиряг, 2006 |
Дата публикации:  , Последнее изменение: |
| Эту публикацию прочли 301 раз |
Последний раз: , Последний читатель: Неизвестный читатель,  |
 |
да, спасибо, у меня тоже был Друг Дмитрий... погиб.
Память им наша.
Последнее предложение особенно насыщенное, короткое, но ёмкое.
PS Извините, оценки я давно уже стараюсь не ставить...
Память им наша.
Последнее предложение особенно насыщенное, короткое, но ёмкое.
PS Извините, оценки я давно уже стараюсь не ставить...
| Vilkomir | :: 2008-01-17 12:25:32 |
Спасибо! Возможно, "это все, что останется после меня". Да Бог с ними с оценками!
| семиряг | :: 2008-01-17 12:30:47 |
я думаю: после каждого остаётся "целый мир" и в прямом, и в переносном смысле...
Удачи Вам, надеюсь, ещё встретимся.
с Уважением, Анатолий Никитов.
Удачи Вам, надеюсь, ещё встретимся.
с Уважением, Анатолий Никитов.
| Vilkomir | :: 2008-01-17 12:42:43 |
Да я в смысле так сказать "литературного наследия" ;)
Вот кстати стихи моего друга.
http://semiryak.livejournal.com/10672.html
Вот кстати стихи моего друга.
http://semiryak.livejournal.com/10672.html
| семиряг | :: 2008-01-17 13:32:47 |
