Роман Васильевич

Конкурс художественной самодеятельности
    За пять минут до окончания урока в дверь тихо постучали. В класс заглянул рыжий патлатый парень.
   – Проходи, Виктор, - Елена Сергеевна, наш классный руководитель, представила нам смешного входящего верзилу,- Виктор Павлов – из десятого «А», ваш старший комсомольский товарищ, будет помогать нашему
отряду – готовиться к конкурсу художественной самодеятельности к семидесятилетию Великой Октябрьской социалистической революции.
   – Здрасьте,- пробубнил Виктор.- Готовы?
   – Всегда готовы,- дружным хором отчеканил наш седьмой «А».
   Прозвенел звонок. Елена Сергеевна, взяв со стола журналы и методички, и почти выйдя из класса, обернулась перед дверью:
   – Ребята, осталось всего две недели. Не подведите. И кстати, приз, занявшим первое место – поездка в дружественную Чехословакию. Всем отрядом.
   Когда учительница вышла, Виктор встал возле доски:
   – Ну что, пионэры, будут предложения по подготовке?
   С третьей парты подскочила Анечка Синицына, наша староста:
   – Ребята, я вчера набросала план выступления. Первым выступит наш отрядный поэт, Иван Ледоруб, со своим эпическим произведением.
Ванька Лункин привстал и артистически поклонился по кругу всему классу.
Анечка продолжила:
    – Вторым номером наш хор споет: «Что тебе снится, крейсер « Аврора», и напоследок веселый танец «Смелых буденновцев».
Витя поморщился.
    – Танец « Смелых буденновцев» это неплохо. Но давайте, лучше, к завтрашнему дню я сам что-нибудь набросаю…
     Через две недели мы вошли в украшенный транспарантами и красными флагами актовый зал. В первом ряду, в почетных членах комиссии сидел сам Владимир Александрович Холмогорский, представитель горкома партии, вторым был товарищ Васильев, из районо; и наша завуч, пышнотелая Лидия Максимовна.
    Витя подбадривал нас веселыми прибаутками, а у меня предательски дрожали коленки. К тому же, я был председателем совета отряда, и номера Виктора мне казались несколько странными, если не сказать большего, но отступать было некуда. И после торжественной вступительной речи товарища Холмогорского, конкурс начался. Всего выступало восемь отрядов, у каждого по три коротких номера.
    Прошло почти два часа. Были песни про «Аврору», много стихов про Ленина и счастливых детей, танцы кавалеристов и « Яблочко». Я осторожно выглянул в зал: товарищ Холмогорский позевывал, закрывая рот ладошкой, Васильев что-то записывал в блокнот, а Лидия Максимовна активно хлопала каждому номеру, подбадривая всех.
    Наконец настала очередь нашего отряда. Мы выступали седьмыми. Первым на сцену вышел наш поэт Ванька Лункин:
    – Здравствуйте, товарищи! Я поэт Иван Ледоруб, прочту вам о революции и о наболевшем.
  Революция породила своих детей,
  Как гидра многоголовая.
  Посмотри, среди улиц и площадей,
  Жизнь стала другая, новая.
  Эй, буржуй, не выглядывай,
  Тряхнем твоею мошонкою,
  Доставай свое добро –
  Делись сахарком и тушонкою.
  Посмотри, вон идет мамзель,
  В чулочках и платье красном,
  С депутатом-эсером делит постель,
  А рабочему – кукиш с маслом?
  Твердой пролетарской кувалдой –
  Насадим буржую в лоб,
  Своею железобетонной правдой –
  Забьем в землю – по самый зоб.
  Холмогорский и Васильев переглянулись. Лидия Максимовна захлопала:
   – Молодец Лункин, по-боевому! Давай!
  Зал зааплодировал. Ваня поклонился и ушел со сцены.
   – Не понимаю, почему мои стихи в газету не берут,- промычал он за кулисами. - Впрочем, я поэт-авангардист, и мои стихи только лет через тридцать начнут печатать…
   На сцену внесли шалаш и две кадушки с карликовыми березками. Из-за кулис вышел Петька Трофимов в полупальто, кепке, и с накладной бородкой клинышком. Под руку его держала Анечка Синицына в вязанном берете.
   – Эх, Володя, как же здесь хорошо!
Они прошли и сели возле шалаша.
   – Может и не нужна нам эта революция, посмотри какие звезды на небе, какой месяц…
   – Месяц, Надюша, нынче октябрь,- прокартавил Петька, - да ты представь, глупенькая моя, скоро на земле не будет ни богатых, ни бедных, все будут равны. Землю – крестьянам, фабрики – рабочим…
   – А милым – рай в шалаше, - и « Крупская» увлекла «Вождя» внутрь шалаша.
Холмогорский насторожился. Васильев бросил писать.
    Шалаш затрясло, как в лихорадке. В зале послышались смешки. На сцене появился Егор Толмачев в черном парике, с наклееными густыми усами, и с трубкой:
    – Владымэр Илыч,- сказал он с акцентом,- пора рэволюцию начинат.
Он заглянул в шалаш.
   – Вах, цаб-цабе, - и бросив трубку, тоже полез внутрь. Шалаш заходил ходуном. Холмогорский вытер платком пот со лба, даже Лидия Максимовна застыла, открыв рот. Зал разразился истеричным хохотом.
   Вскоре вылез « Владимир Ильич» с газетой в руке.
    – Ну вот, всю палатку переворошили, еле нашли свежий номер « Правды», теперь, пожалуй, начнем...
    И он побежал за кулисы, а вслед за ним « Сталин» и «Крупская».
    Перед третьим номером четверо ребят внесли не сцену трехметровую трубу, приваренную к тяжелому автомобильному диску от грузовика. Затем черную рамку-ширму. Холмогорский нервно поежился.
    Неожиданно свет в зале погас. На сцене, у импровизированного шеста, появилась Ирка Спиридонова, наша гимнастка; в платье гимназистки, правда, очень укороченном, чулках и в высоких сапогах. Где-то вверху, над сценой, закрутился шар светомузыки, в зал ворвалась мелодия из кинофильма « Девять с половиной недель». Ирка начал танцевать и крутиться вокруг шеста под ритм музыки. Холмогорский привстал, потом сел на место. Васильев сидел, сжав карандашом свои пальцы добела.
    В зале творилось что-то невообразимое. Несколько девчонок вскочили со своих мест, и начали танцевать в проходе, зал дружно хлопал и ревел. Лидия Максимовна в растерянности смотрела то на зал, то на сцену. В это время разошедшаяся Ирка, захватившая одной ногой шест под колено, и крутясь, как волчок, рукой извлекла резинку-ленту из пучка волос, и бросила ее прямо зал, распустив волосы. Резинка угодил Холмогорскому прямо на лысину.
    Покрутившись еще немного, она вскочила с шеста, и забежала за ширму, послав залу воздушный поцелуй, но вскоре выбежала обратно. Но это была уже не она, а Олег Сычев, в такой же одежде и в парике. Олег подбежал к шесту.
     Вдруг музыка затихла. Включился свет. На сцену вошел я в форме моряка Черноморского флота и накладных усах.
    – Господин Керенский, хватит танцевать, на пароход опоздаем,- и я, взяв под руку Олега, и сняв с него парик, повел его за кулисы, одевая френч прямо на платье. Зал громко зааплодировал. Кто-то выкрикнул: «Браво!» Члены комиссии о чем-то шептались.
    Голосование проводили демократически, каждый отряд, посовещавшись, отдавал один бал понравившемуся отряду, кроме своего. Также по одному балу отдавали члены комиссии. Пока шел подсчет, выступил Холмогорский:
    – Ребята, очень хорошо выступили сегодня. Я не имею ввиду седьмой «А», которому нужно серьезно подумать о своем аморальном поведении, и праве носить пионерский галстук – частицу нашего Красного Знамени. Уже сейчас из-за океана и Западной Европы, капиталисты протягивают свои холодные щупальца к нашему ставшему на мирные рельсы, и твердые социалистические устои – государству. Пытаются завоевать ваши юные нежные души своими западными фильмами и дешевой музыкой. Опутать вас похотью и корыстью. Ребята, ваше будущее – только в ваших руках.
   (Через четыре года Холмогорский уйдет с партийной работы в бизнес, и откроет первый в городе стриптиз-бар.)
   Встала старшая пионервожатая Елена Пылеева, считавшая голоса:
   – Ребята, первое место занял… А… Седьмой «А»!
    Прямо за кулисами мы стали обниматься, сорвав с Олега бутафорскую поролоновую грудь. Веселый Петька влез на стремянку и заорал картавя:
«Товарищи, революция, о которой так долго мечтали большевики – свершилась!»
    Витя Павлов молча стоял, улыбаясь, глядя на нас.
    Путевку в дружественную Чехословакию нам почему-то так и не дали, в качестве награды отправили на экскурсию по «Золотому кольцу» России, что, впрочем, тоже очень поучительно…