Вход в систему
| Показать как стихотворение (по центру) | Роза Ветрова | Повесть |
Дорога в волчицу [вспомнить, чтобы забыть]Со странными людьмиобрести можно свободу – развязать узел смерти. И уже нет такого ничего, что могло бы не существовать. Бабка Катерина умерла не оставив завещания, дом достался моей матери, а та, в свою очередь переоформила его на меня. Так я стал домовладельцем, чем несказанно гордился. В первый же свой отпуск я примчался в Волгоград, отыскал свои владения, вступил на собственную землю, и мне это пришлось по душе. Маленький одноэтажный домик с покосившейся крышей, две просторные комнаты и прихожая, почти полностью загроможденная печью. Все было в новинку, возбуждало интерес и будоражило. Особенно, когда в первый раз осматривая комнаты, в одной из них я обнаружил Руслану. Девицу неопределенного возраста, хромую на левую ногу и до исступления богобоязненную. Она лежала на кровати и напевала какую-то русско-народную Усыпальную. В песне она была девушкой, которая умерла и слезно просила своего муженька похоронить ее под той сосной, а потом идти к Прасковье и, грубо говоря, трахать ее всю ночь, только вкрадчиво. Я заслушался, стоял в дверях, смотря поверх кровати, куда-то в сами обои. Она меня заметила и взревела, такая истерзанная волчица, у которой хватило последних сил на рывок, освободивший ее из человеческих рук. Я приложил палец к губам и шикнул. Тшшшшш… Она притихла и обмякла на кровати, как-то слишком покорно для неистовой волчицы. Я поздоровался и представился, объяснил, что к чему. Она приняла сидячее положения и, распахнув мне навстречу свое молодое сердце, нацедила мне в душу какого-то мутного, ядреного раствора. Не знаю, как мне удалось выжить. По-пунктно: 1. она девственница 2. она хромая на левую ногу 3. она верующая (а ты веруешь, спросила она у меня, ну, я постеснялся ее взгляда и кивнул, мол, да) 4. она хранит кости своей матери в соломенном сундуке (-Что произошло с матерью? – Не мне судить) 5. у нее шрам на правой ягодице 6. она не умеет читать 7. ей много лет (-Сколько? – Много ж, говорю!) 8. она ненавидит: ландыши, бриллианты, свою фотографию и память об отце 9. ее никогда не предавали 10. она любит петь 11. она разговаривает на Семёна с бабой Катеной 12. она умеет колдовать. Это слишком прочно засело у меня внутри, не в памяти даже и не в сердце, а в катакомбах моей чувственности. В душе ли? Я не без интереса узнал, что она ухаживала за бабкой Катериной и та оставила ей дом, на словах, разумеется. В первый же вечер, я заделался ее хозяином и лишил ее девственности. Она подо мной изгибалась ведьмой, ее лицо передергивала судорога, она кричала, что у нее сводит пальцы ног, но я не останавливался, я даже позволил себе ее ударить, она скалилась на меня, кусалась. В одном я уверен точно, утром она проснулась счастливой. Она захромала в прихожую, зачем-то растопила печь, а я лежал и прислушивался к шорохам. Она сильно волочила ногу, от того была неуклюжа, в довершение всего, я слышал, как она молилась, она просила у господа прощения за прегрешения и благословение. Как она меня умиляла. Я уходил на целый день в лес и брал ее с собой. Мы неспешно бороздили лесные тропы, она просила меня срывать для нее травы, потому что ей сложно было нагибаться. Мы ели грибы, а потом, охваченные я - омерзительными, а она красочно-возвышенными миражами, боролись в траве, кусались, кричали, испражнялись на перегонки. С ней я почувствовал себя живым, мне становилось дико. Эта вольность, сродни животной, меня пробудила, высвободила мои эмоции. Я постоянно ее хотел, мне нравилось, как корчится ее лицо, как свисает трухлявой корягой ее хромая нога, как она податливо принимает любые позы, как она ничего не стыдится, не потому что бесстыжая, а потому что чистая. Она готовила, мыла, убирала, ластилась ко мне, во всем меня слушала. Она была сделана для меня, именно, не создана, а сделана, приставлена ко мне на служение. Я чувствовал, что обязан ее беречь. Впрочем, скоро мне пришлось ее покинуть. Меня ждала работа в Москве. Я вернулся измотанным. Жизнь потекла по старому, работа, друзья и Соня. Суетились по всяким забегаловкам, трахались в туалетах, курили гаш, все на своих местах. Соня, правда, заметила, что я стал какой-то ненасытный, стала окликать меня зверьком, она славно поджимала губки и рычала: - зверь, зверь, - я отворачивал ее лицом к стене и расстреливал несколько раз подряд. Соня была красоткой, утонченной, стильной, в меру сумасшедшей, она считала себя музыкантом, всегда была в центре тусовки и таскала за собой меня, любящего одиночество и хороший секс. Я обычно напивался и устраивал дикие перформансы, людям и ее друзьям это нравилось. Ее подружки зажимали меня где-нибудь в туалете, и мне иногда приходилось ставить их в угол. Я распылялся. Я – бунтарь, по сути. Что мне делать, если они трогают меня за член и выпускают из себя жидкость. Их языки – большие змеиные шнуры, впивались мне в горло. Соня, конечно, догадывалась, но делала вид, что ее это не волнует. Она переставала звонить, тогда приходила моя очередь, я прибегал к ее дому и кричал на всю улицу, что убью ее драную собаку, а потом себя, если она не сжалиться надо мной и не поцелует меня. Она смотрела на меня из окна в подзорную трубу, я танцевал ей джигу или вроде того, а потом бежал к подъезду и трахал ее в лифте, между этажами. Как-то она попросила пописать меня ей в рот, я, не думая, согласился, она так и не проглотила, а вот Руслана, она другое дело. Следующим летом, я отправил Соню в Турцию, а сам поехал в Волгоград. Вступил в свои владения, сразу прошел в дом, но Русланы не обнаружил. Это меня разозлило, я пошел искать ее в лес. На нашей любимой поляне, которую заливало солнцем с девяти до часу, была выжжена по кругу трава. Какая-то ересь прокралась в богобоязненную душу Русланы. Я искал ее с час, наконец, на пути домой, я увидел ее на бугре. Она сидела, широко раздвинув ноги. Я увидел ее сморщенный нос, юбку, застрявшую меж губ, белоснежные ляжки и длинный коричневый язык соседской овчарки, вылизывающий ей промежность. Я спрятался за дерево. Руслана лаяла, пес взвизгивал и терял слюну. Она запускала свои пальцы в его шерсть, ерошила ему загривок. Из его лохм мягко выплыл розовый, без единой шерстинки член, Руслана дотянулась до него, обхватила и потащила в себя. Я наблюдал, как у моей хромоножки искорежилось лицо, она стала похожа на изуродованного грехом ангела. Пес ненасытно покачивался, Руслана визжала и мяла губами подол своей юбки. Я позволил им довести дело до конца, пес виновато заскулил и убежал прочь, оставив ненасытную девочку без последнего поцелуя. Я неслышно удалился ждать ее дома, улегся на кровать в ее комнате, в бабушкину я никогда не заходил и открыл книгу на первой попавшейся странице. Она вернулась через час, бросилась ко мне на шею, обволакивая звериным духом. Тогда я в первый раз понял, что она взрывает мою реальность, маленькая сохранившаяся торпеда со времен второй мировой войны. Кусаться я ей запретил. Она сдвинула брови и сказала: - обещаю. Верно подумала, что сможет это себе позволить. Я приказал ей вымыться, что привело ее в замешательство, а потом подхлестнуло и меня: за все те восемнадцать дней, что я провел с ней прошлым летом мы ни разу не мылить. В общем, понятно без слов, ванна отсутствовала. И я опрокинул ее на кровать, она только успела небрежно скинуть книгу на пол и вся заходила ходуном. Каждый раз это было неистовство, мы все реже выходили на улицу, перестали гулять в лесу. У нее был запас грибов, еда, я не спрашивал откуда у нее деньги, мне было все равно, я растворялся в ее искренних ненасытных порывах, в ее морщинах, искривленном тазе, я вылизывал ей подмышки, я был ее псом, она была моей девой Марией, моей Клеопатрой, синей синицей с ржавыми веками, веснушчатыми воскресеньями, ланью ласковой, уголками вожделенного рта, сизой луной, переходящей швалью, русалкой, обезглавленной Кассиопеей, рыцарем Тьмы, первым консулом Тевтонского ордена, изнанкой позапрошлого лета, львицей непогоды, моим прогнившим легким, слюной, затравленной на плесень мышью, ласковой незабудкой, шлюхой Весны, моей грустью, моими лесными очарованиями, пылью и слякотью в жаркие дождливые вечера, амазонкой моих свиданий, раковой опухолью настроений, наслойкой моего поддонника, она была моим тугим хвостом, моими клыками и перьями, бездонными четвергами, крикливой девой неопределенности, моим аммиачным семенем, моим отцом, сутулым карликом с изувеченными порами кожи, ядерной боеголовкой, моей тысячной родинкой, каплей застывшей смолы, спермы, мочи, боли, моей Богиней разврата, трубкой мира, моим китайцем, Бровью, женой, моими одинокими странствиями и снами, моей необрезанной совестью, подпоручиком Ивановым, солеными слезами в раскореженных ранах бескрылых ангелов, благой вестью, веселой Родиной, плачем шамана, моими невозвращениями, сухостоем, моим внутренним Курехиным, выжившей самоубийцей, моим перезвоном на Святой горе, влажными прикосновениями, моим пьяницей, горлом, святой сусальной жидкостью, полоумным божком с восьмой деревянной ногой, верой в надежду, обезвоженными реками жизни, моим венком на обочине, Синим монахом, графом Калиостро, моим проводником, вектором индивидуального становления грусти, полым сосудом вечности, моим соком, Злом, костлявыми пальцами, заснеженными ноздрями, моей лайкой и хуй знает еще чем… Я покинул ее через три недели, за это время я успел научить ее довольно бегло читать. Я оставил ей «Хромую судьбу». Я обещал Соне, что встречу ее на Киевском вокзале и поведу куда-нибудь обедать. Сначала, я конечно заскочил к себе и позволил себе вымыться, отмокал в ванне два с лишним часа, но так и не дошел до своей жидко-белой кожи, словно припорошенный пылью, мой покров источал несвежесть. Я одел ее любимый вельветовый пиджак и темно-синие кеды, весь мой вид источал завораживающую небрежность. Я встретился с ней и повел ее сначала в дом фотографии, там выставили Ньютона, а потом в Пироги. Она всю дорогу ластилась ко мне, мурлыкала, словно распаленная желанием кошка. Мы пили горячее вино, ели какие-то невкусные салаты и хохотали. Соня – романтичная натура, она усматривала во всем знаки и им следовала. Ее светлые волосы были уложены наверх, курточка от Miu Miu, сиреневые босоножки, она была вызывающе хороша, ее чувственные губы шептали мне о любви. Мы болтали о новых книгах, современных писателях, шмотках, о политике и гуманизме, с ней всегда было о чем поговорить. Она любила дотрагиваться кончиками пальцев до своих губ, я видел, как на нее с желанием смотрят окружающие мужчины, возможно и женщины, я видел, как она наслаждается каждым своим движением, но я ее не желал. Я думал о Лане. Я вглядывался в ее черты лица и сравнивал их с Ланиными, некрасивыми, грубыми, похотливыми, но желанными. Соня была манерной, напускной, она любила привлекать и отталкивать, она часто выдумывала невероятные истории, которые в последствии оказывались правдой, она была распутницей и не стеснялась этого, с легкостью она становилась ангелом, моей маленькой девочкой и засыпала на моем плече, она была стервой, сумасшедшей, съехавшей с катушек дрянью, я все же ее любил. Лана была распутной, потому что не умела по-другому, она была одной и мне это нравилось, никакого эксперимента, никаких идентичностей и игр. Не помню, чем закончился тот вечер или ночь, наверно, я проводил ее до дома и поехал куда-нибудь продолжать пить. Возможно, мне было плохо, возможно, не очень плохо. Какая разница. Мне предстояло ждать лета, следующего отпуска. Я в забытье шатался по выставкам, концертам, барам, вечно пьяный и растревоженный. Мой друг Сева, обеспокоено следил за каждым моим шагом и рассказывал всякие душераздирающие истории чужих болезней. – Юра вскрылся, его предала девушка, он наполнил ванну горячей водой и вилкой расковырял себе синие упругости, аминь. У Валеры новая пассия, какая-то модель из Киева, фигура отличная, а рожа провинциальная, но он водит ее в галереи и видит в ее глазах просветление, трахается она умело. Мишка вышла замуж за какого-то хача, он купил ей квартиру на Китай-городе, так что можно поехать к ней в гости пить чай. Так и поступили. Купили брусничной настойки, пива и пересели на красную ветку, меня покачивало и вытошнило на сидящую рядом жирную косметичку, она поморщилась и приняла из моих рук подаяние в виде носового платка, мутной несвежести. Сева выволок меня из вагона под всеобщие аплодисменты. Мне мешали мысли, я разулся и дальше решил следовать босиком. Были люди, которым это пришлось не по нраву, вплоть до скандала, Сева нацепил на меня кожаные кандалы. Я смирился и присмирел. Мы доехали к вечеру, позвонили в домофон. Миша нас радушно встретила, поставила чайник и достала три фарфоровые рюмочки династии Юань, что-то не припомню такой. Мы в молчании накатили, настойка разлилась во мне пятнами, я пожелтел и тут меня прорвало. Я выложил все про Руслану, с дикими, не оздоровляющими психику подробностями. Зал безмолвствовал. Я поклонился в пол, чем вызвал приступы тупого смеха, никогда раньше я не замечал за Севой таких мерзостей, но я простил, ибо я великодушен. Будьте счастливы, ибо я счастлив. – Из тебя выйдет писатель, всего-то выдавил из себя Сева. Я согласился, прибавив, что он выходит из меня с каждой частицей моего семени. Мы допили пиво, потом напились чаю, Миша все время молчала, я не стал ничего у нее спрашивать, банального как дела-хорошо, было достаточно, я выдвинулся вместе со стулом из-за стола и помахал им пятерней. Я покинул их. Так просто, встал и ушел. Весь тот год был наполнен слухами. Они словно птичье пенье по утру проникали в мое внутренне ухо. - Соня спилась, она тебя ищет, постоянно всех о тебе спрашивает. Спрашивается, кого всех? Я никогда не допускал ее в свое пространство, да, я ее любил, я любил ее интеллект, ее красивое тело, ее вкус, ее манеры, я любил ее трахать. Но я ей не доверял. Мне казалось, что она меня обманывает, появляется и ускользает. Что она спит со всеми своими музыкантами и изотериками, ведь ее нельзя не хотеть. Ее многие тайно любили, она этим гордилась и поднимала нос все выше и выше, она съезжала с катушек, позже, я узнал, что она баловалась кислотой. Хоть бы раз поделилась! Она устраивала мне сцены, маленький нежный невостребованный котенок, она выпускала коготки и царапала ими мое сердце. Сука. Я терпел, я пьяница, который все стерпит. Я закрывался на своем не отапливаемом чердаке, курил кальян и дрочил в щель между штакетин. Я думал о Соне, о Лане, я думал о своей судьбе, о судьбе Сикха, ролевого робота Дина, подплясывающего самоубийцам, о сломанных ногах Самбы и о перевороте семнадцатого, по большому счету мне было все равно, о чем думать, но я не мог не думать. – Не загораживай мне свет, милая, не загораживай мне свет, милая, не загораживай мне свет, милая, не загораживай мне свет милая…………………………………………………………………………………… Я исходил на нет. Когда мне звонила друзья, я просил их оставить меня одного, а сам до безумия, до тошноты боялся одиночества. Потом тоска проходила, я снова вливался в вечерние воскресенья. В свой, в Сонин. Я позвонил ей и сказал, что больше без нее не могу. Она приехала, обдала меня ароматом дорогих духов, высокомерно отчитывая меня словно юнца, за мои похождения. Кто-то ей рассказал о Дзеси. Икита выжил, но Богом так и не стал, не дано. Она злилась, срывала на мне свою злость, говорила, что ненавидит меня, а потом села мне на взбухший член и завертелась. Она была восхитительна, обворожительна, ее нежная кожа, без единого волоска, упругие соски, она вертелась и стонала, просила еще, гордо раздувала ноздри. – Я люблю тебя, - сказал я ей тогда, она мне сказала: - спасибо. За это я ее как следует натянул. Тогда мне казалось, что мы созданы друг для друга. Она была моим продолжением, где заканчивались мои жилы, начинались ее, такие совершенные, законченные, тугие. Мы пили чай, курили, слушали какого-то японца, не вставая с постели. Потом я ее выгнал. Поцеловал нежно в губы убаюкивающе, и попросил оставаться мне верной. Она сказала, что не изменяла мне ни разу. – Не верю, не верю, - кричал мой разум, а сердце уже наполнилось тошнотворной истомой, жадностью, властью, я прижал ее к себе и попросил никогда не умирать, жить, ну, и любить меня одного, захлопнув дверь на щеколду. Она упорхнула. Забралась в свою берлогу с навязчивым телефоном. Стоит мне отойти от ее дома, и она поскачет на свидание с очередным богатым мужиком. Непременно богатым, в рубашке с китайским воротником. Я подождал пол часа, спрятавшись за табачным киоском, она так и не вышла. Я купил себе пива и пошел искать ветра. Я помню, что лил дождь, и мне казалось, что я плачу - это было исцелением от всей моей хвори, а может быть, я и вправду плакал, ревел, рвал на куски воздух, взрывал пространство всхлипываниями. Я теперь не скажу, не знаю. Я шел, и справа гудела Москва, река моего чистого детства. И я решил, снова напиться, чтобы не исчерпаться до конца. Я позвонил Вите, мы встретились у магазина возле его дома. Он купил коньяку, и мы распили его на качелях. Он рассказывал о своем сценарии, говорил, что я должен играть главную роль, девушку, которая каждый день срезает с себя по миллиметру кожи. Как он собирается это снимать, он так и не объяснил, но я согласился. Еще в сценарии была собака-гомосексуалист, которую тоже мог сыграть только я, мы выпили еще, и я снова согласился. К утру, мы перебрались в Пироги, он заказал себе суп, а мне какого-то настоя, на хвойных ветках, и мимоходом признался, что никакого сценария нет. Я это знал. Мы пили все оставшиеся дни до новой недели, которая девственной феей подарила нам жуткое похмелье. Я отправился залечивать раны к Соне, мы поехали в лес и долго кружили меж березок и елей, придумывая эротические рассказы. Она пару раз мне отсосала. Соня приглашала меня к себе на дачу, и я с охотой соглашался, мы проводили с ней неразлучно целые недели, и я был счастлив. Я брал в долг у Вити и водил ее по дешевым ресторанам и кабакам, она веселилась, плясала на столах, заигрывала со всеми подряд, но не потому, что хотела меня позлить, это была неотъемлемая часть ее счастья. Она прощала мне грубость, я прощал ее неискренность. Я умел прощать, только потому, что мне было все равно. А вам? Как-то я зашел в Летчик и увидел мою розу, целующуюся с каким-то жирным типом, я выскочил оттуда как ошпаренный, позвонил Вите и попросил одолжить мне ванну на часик. Он великодушно согласился. Когда он начал стучаться в дверь, я не слышал, вода уже залилась мне в ушные раковины, он все же открыл дверь и вытащил меня из лап самодовольной рыжебородой колдуньи. Я выжил, даже не замочил макушку. Я плакал у него на груди, а потом взял и крепко поцеловал его в губы, мы перебрались на кровать. Я трахал его и плакал, я выкачивал из себя заразу. Я всегда верил в перерождение души, не задумываясь над тем, что это и были мои тихие перерождения. Каждый раз я причащался у своей совести, я выплескивал свою старость, я заново рождался, я терял в весе несколько килограммов. Наступило лето, я поехал охранять свою вотчину. Я застал Лану, читающей Донцову, я грубо выхватил книгу и выкинул через порог. Она в недоумении посмотрела на меня. Ее отчаянный, провинившийся румянец на щеках, я все ей простил, ибо умел прощать. Она сказала, что взяла книгу у соседской дочки, и что там написано про любовь, я только расхохотался ей в лицо и пообещал привезти много книг, целую библиотеку. Я не наврал, я перевез в Волгоград свои книги, превратив бабушкину комнату в библиотеку, свои скудные пожитки, оставив в Москве старого себя со всеми ущербными воспоминаниями, проявляющимися как стигматы на бумагу, благо их не так много. Со временем, я научился их корректировать и затирать, грубым, серым ластиком, размоченным в керосине, затирать до боли. Какая, впрочем, разница. Я рассказывал Лане о Москве, о Древних цивилизациях, Шамбале, Новой Обновленной родине, о Париже, который бередил мое сердце своей сказочной прозрачностью, изысканностью и свежестью. Я вдохнул в нее воздух этого театрального города с легкими газовыми занавесками. Она в упоении слушала, так меня еще никто никогда не слушал. Я был ее серым кардиналом, доном Рэбой, боже мой, я - ничтожество, зажег в ней огонь, который был не в силах потушить собственноручно. Она читала, одевала, купленные мной платья. Я красил заборы, научился штукатурить, шпаклевать, класть полы. Я покупал ей дорогие подарки, водил ее по забегаловкам Волгограда, купал ее в Волге и растирал махровым полотенцем ее уродливые ноги, складки на животе. Я чувствовал себя благодетелем, чистокровным дворянином, поощрившим служанку. Я часто думал о Соне, моей светловолосой принцессе, совершившей инцест с моим сердцем, растоптавшей мою девичью гордость. Во мне прятались кошмары, я следил за приведениями краешком глаза, я звал Соню, но приходила Лана, и мне становилось не так душно. Существует поверье, что некогда существовала Священная гора влюбленных. С нее открывался великолепный вид: широкая бриллиантовая дорога тянется к маленькой прозрачно-сверкающей статуэтке языческого божка. Это олицетворение сердца. Одного на двоих. Взгляд сначала долго блуждает по яркой поверхности и вдруг как бы случайно натыкается на идола – в этот момент влюбленный ощущает свою половину. Происходит священный акт соединения, и как бы далека не была эта самая половина, она в миг ощущает «легкое прикосновение счастья». Это длится мгновение, но целостность, которая возникает, остается навечно. Со слов очевидцев, забыть это невозможно, впрочем, как и ту пустоту, которую может почувствовать человек, не способный на любовь. Бесконечные внутренние лестницы, ведущие на вершину горы, меж сырых грубо отесанных каменных стен с надписями, типа «я люблю!», доказательство того, что человеку свойственно долго и трудно подниматься к своему счастью. Я был одинок. Я был высокомерно потерян. Я был слеп и может наивен. Я проиграл. Проиграл ли? Соня вышла замуж за какого-то мудака с баблом. А Лана? – спросите вы. Лана! Моя милая девочка растаяла. Просто взяла и растаяла. Растаяла от тоски, от моей сказочной рвоты, от боли моего прошлого счастья, от себя - такой маленькой и печальной. Она меня похоронила, да-да, она так и сказала: - Знаешь, я уже не буду плакать, мне кажется, что я давно тебя похоронила… И она, правда, больше не плакала. Не плакала. А я? А что я? Я докуриваю и нажимаю delite. |
| © Роза Ветрова, 2007 |
Дата публикации:  , Последнее изменение: |
| Эту публикацию прочли 189 раз |
Последний раз: , Последний читатель: Неизвестный читатель,  |
 |
