В погоне за счастьем М. Уэльбек
Моё тело – прошитая красными нитками сумка
Глаз мой светится слабо и в комнате ночь
Страшно встать, в глубине моей гулко
И шевелиться мягкое что-то, чувствую зло.

Уже годы как я ненавижу се мясо,
Что покрыло мне кости. Этот слой жирноват,
Чуток к боли, пропитанный влагой,
Чуть пониже есть орган, который встаёт.

Я тебя ненавижу, Иисус, мне оставивший тело,
Истираются дружбы и всё слишком быстро бежит
Годы скользят, ничего не воскресло,
Мне не хочется жить и я смерти боюсь.





























Супермаркет -- ноябрь

Сперва я спотыкался в морозилке,
Стал плакать и слегка боялся.
И кто-то проворчал, что порчу воздух
И для приличия я приостановился

Пригорожане ряжены, взгляд резок --
Медлителны у минеральных вод.
Гул цирковой полу-дебоша
Прилавки поднимал, а я иду левшой.

Я ломанулся к сыру
И две старухи, пронося сардины,
Переговаривались:
Грустно всё-же, на свете быть мальчишкой- стариком.

Затем я встретил осмотрительны ножищи,
И продавец отмеривал товар
Сюрпризом были мои новые ботинки
В последний раз я был немного маргинал.






















Неутешен

Отец мой глуп был, одинок и варвар;
От сожаленья пьян, один перед экраном
Он планы строил хрупкие и странные
И радовался, что они накрылись.

Он обзывал меня гонимой крысой,
Его кривило от простой идеи сына,
Он вынести не мог, что обойду его однажды
Останусь жить, а он уже подохнет.

Он умирал в апреле в воплях и растерян,
Взгляд выдавал всю бесконечность злобы.
Ежеминутно оскорбляя мать,
Гнобил весну, над сексом насмехаясь.

В конце, перед агонией последней
Вздох облегчения сбежал к его груди.
Он сказал с улыбкой: «Я плыву в моче»
И выключился с лёгким хрипом.






















JIM

Поскольку ты не здесь, я жду и я надеюсь;
И этот переход без воздуха и бел
Заблудшие в пути так странно зелены
В автобуса нутри я чую вен разрыв.

Мой завсегдашний друг покажет мне Сегур.
Парняга этот знал истоки моих бед;
Спускаюсь, вижу Jim выходит из авто
На куртке у него мне неизвестный знак.

Порою Jim так зол, он ждёт когда мне худо,
Легко кровоточив; поёт автомагнит...
Jim достаёт прибор, вокруг нет никого.
Бульвар совсем пустой, больница не нужна.



























Я боюсь всех этих людей, рассудочных и подчинённых,
Которые хотят привить мне амфитамины.
Зачем отнимать у меня последних друзей?
Моё тело устало и жизнь моя почти разрушена.

Часто врачи, чернеющие прыщики,
Утомляют мои мозги сентенциями униформ
Живу и выживаю я за пределом норм
Плевать. И цель моя совсем не в этой жизни.

Порою по утрам пугаюсь и кричу
Быстра и коротка но неизбывна боль
Плевать, и я срал на социальный полис.

Вечером я перечитываю Канта, один в кровати.
Думаю о прошедшем дне, что очень хирургично
Плевать. Я возвращаюсь в исходую точку.


























ЖИЗНЬ, МАЛЫШКА

Едва родившись, я почувствовал себя старым;
Другие сражались, желали, вздыхали
Я ощущал в себе лишь бесформенное сожаление
У меня никогда небыло того, что напоминало бы детство.

В глубине лесов, на мховом ковре,
Стволы деревьев переживают свои листья,
Вокруг ширится атмосфера горя.
Их кожа черна и грязна, обрастает грибами.

Я никогда никому и ничему не служил;
Жаль. Живёшь плохо когда для самого себя.
Малейшее движение составляет проблему
Живёшь несчастным и всё-же кем-то.



























Больницы я люблю, прибежище страданий,
Забытых стариков на органы распад,
Насмешников глаза залиты безразличьем
Интернатура чешется и жуёт бананы.

В их палатах стерильных и всё-же гнусных
Хорошо различимо ничто, что их поджидает,
Особенно когда по утрам они выпрямляются безжизненные
И хныча теребуют их первую сигарету.

Старики умеют плакать почти беззвучно,
Забывая мысли и забывая жесты.
Они мало смеются и всё что им остаётся --
Последние несколько месяцев перед последней фазой,

Это несколько слов, почти одних и тех-же;
Спасибо, я не голоден, мой сын придёт в воскресенье
Я чувствую кишечник, мой сын всё-же придёт,
Но сын не приходит, и их руки почти белы.
























Столько сердце стучало на этой земле
В её шкафах вещицы посжались
Вещают о бедствиях и жалких историйках
Тех, кто не любил на этой земле.

И посудка стареющих холостяков
И приборы вдовы от войны,
Боже! Даже платочки стареющей девы
Во шкафах. Как жестока жизнь!

Аккуратно разложено всё, жизнь пуста
Вечерами покупки, остатки бакалеи
Телевизор несмотрен, еда невкусна

Наконец-то болезнь, придаёт всему гнусность
И уставшее тело метётся с землёй
Нелюбимое тело угаснет без тайны.


























Моя сестра в семнадцать лет была уродкой,
Однокашники обзывали её дубль-жир.
Ноябрьским утром она прыгнула в пруд,
Но выловили – вода была жёлтой и мутной.

Съёжившись под пуховиком как обрюзгшая крыса
Ей снилась жизнь ясная и едва сознательная,
Без социальных отношений и без надежды на секс,
Но спокойная и тихая, почти эфемерная.

Назавтра утром ей представились формы
Скользкие и лёгкие со стороны правой,
Она сказала: останься со мной, я не должна спать;
Я вижу большого Иисуса вдали, он хромает.

Она сказала: я немного боюсь, но хуже не будет,
Веришь ли ты, что он вернётся? Я надену корсаж.
Я вижу домики, почти целая деревня,
Там так мило. Придётся ли мне страдать?
























Смерть трудна для очень богатых дам,
Окружены девушками, которых зовут «моя козочка»,
Прикладывают льняной платок у прекрасных глаз,
Оценивают картины и старинную мебель.

Я предпочёл бы смерть старух многоэтажек
Они до конца думают, что любимы,
Ожидая приход гипотетичного сына,
Который купит сосновый гроб.

Очень богатые дамы кончают на кладбищах,
В окружении кипарисов и кустов из пластмассы
Это прогулка для шестидесятилеток,
Хорошо пахнет и нет комаров.

Старухи моногоэтажек кончают в крематориях
В ящичке с белой этикеткой.
Здание тихо, даже в воскресенье
И большой охранник-негр спит спокойно.
























Где моё субтильное тело? Чувствую приход ночи
Укол голубой иглы и электрических штук.
Шум пришёл издали в сокращённое пространство:
Мурлычет город, анекдотическая машина.

Завтра я выхожу, покину мою комнату,
Изношенный пройдусь по мёртвому бульвару,
И женщины весны выгибаются телами,
Обновляются в чудный убор.

Завтра будут овернские салаты
В набитых кафе жуют чиновники.
Сегодня воскресенье. Великолепье божье, блеск!
Я купил себе пластмассовую куклу

Вижу, улетают кровавые звёзды,
Выколотые глаза скользят по стене;
Мария, Божья мать, защити моего ребёнка.
Ночь ползёт по мне как нечистое животное.
























На углу FNAC булькает толпа
Очень плотная и жестокая.
Большая собака грызёт туловище белого голубя.
Подальше, в улочке
Старый бродяга собирает всё в ком,
Получает молча плевки детей.

Я был один на улице Ренн. Электрические указатели
Меня ориентировали на пути порой эротические.
Привет, это Амандина.
Я ничего не почувствовал на уровне члена
Несколько мужланов зыркнули злобно
На разодетых тёлок и сальные журналы.
Чиновники потребляют. Это единственная их функция.
И тебя здесь нет. Я люблю тебя. Вероника.




























1
Я был один за рулём моего Пежо 104
На 205-м был бы круче
Постоянно лил дождь и я устал сражаться;
У меня осталось три франка и пятьдесят пять сантимов.

Я колебался перед развилкой Кольмар:
Осторожно ли было оставлять автостраду?
Его последняя буква говорила: «Ты мне осточертел
С твоими проблемами. Твои выходки мне отвратительны.»

Наши отношения порою были холодны;
Жизнь часто разделяет тех, кто любят.
И не теряясь, и прищёлкнув так
Я запел рефрен «Циганской жизни»




























2

Немцы свиньи, но умеют делать дороги,
Как сказал мой дед, духом тонок и критичен.
Я был напряжён; несомненно, усталость,
Встретил радостно немецкий асфальт.
Путешествие вело постепенно к бездорожью.
Я почувствовал себя на краю истерии.

Хватало вполне бензина чтоб добраться до Франкфурта;
Там конечно же появятся приятели
И между двух сосисок мы отбравируем смерть,
Поговорим о людях и смысле жизни.

Обгоняя фургоны гружёные мясом,
Радуюсь проекту распевать гимны.
Ещё ничего не кончено, жизнь с её приношениями
Пролегла предо мной, неясна и тонка.











ЛЮБОВЬ, ЛЮБОВЬ

В порнокинотеатре, пенсионеры с одышкой,
Восхищаются, без особой веры,
Плохо снятые игры двух похотливых пар;
Никакой истории нет.

Так вот, сказал я себе, лицо любви;
Подлинное лицо.
Некоторые соблазнительны; соблазняют всегда,
А другие ведутся.

Нет ни судьбы, ни верности,
Но привлекающиеся тела.
Без всякой привязанности и конечно жалости
Играют и рвут.

Иные привлекательны и начав очень любимы,
Узнают оргазм.
Настолько другие постылы и им нечего скрывать,
Даже фантазмы;

Только одиночество отягощённое наслаждением
Бесстыжих женщин;
Только уверенность: «Это не для меня»,
Темнота маленькой драмы.

Они умрут, это точно, немного пресыщенны,
Без лирических иллюзий;
Практикуя искусство отвращения к себе,
Это будет механически.

Я обращаюсь к тем, кто никогда не любили,
Кто никогда не умел нравиться;
Обращаюсь к минувшим свободной любви,
Простого удовольствия.

Не бойтесь ничего, друзья, ваша потеря ничтожна:
Любви нет нигде.
Это только жестокая игра, которой вы жертвы;
Игра специалистов.













ПРИРОДА

Я не ревную этих надутых дураков,
Восхищённых перед кроличьей норкой,
Ибо природа некрасива, скучна и враждебна;
И ей нечего сказать людям.

Приятно, за рулём мощного Мерседеса,
Пересекать места одинокие и грандиозные;
Осторожно манипулируя ручкой скоростей
Доминируем подъёмы, реки и прочее.

Близкий лес скользит под солнцем
И похоже отражает старыми знаниями;
В глубине их долин смакуем чудеса,
И через час-другой входим в доверие.

Выходим из машины и начинается скука.
Спотыкаемся в отвратительной путанице,
Универсума гнусного и лишённого смысла,
Сделанного из камней, колючек, мух и змей.

Сожалеем о стоянке и запахе бензина,
Ясном и мягком блеске стойки бара;
Слишком поздно. Слишком холодно. Началась ночь.
Лес вас втягивает в свой жестокий сон.

















ОТПУСК

Мёртвое время. Белая дыра в устоявшейся жизни.
Солнечные лучи вращаются на стене.
Солнце спит. После-полудня неизменна.
Отблески металла скрещиваются на песке.

В кипении воздуха влажного и едва подвижного,
Слышны скрещения самок насекомых.
Мне хочется покончить с собой, вступить в секту;
Мне хочется движняка, но это всё бесполезно.

Через пять часов небо будет полностью черно;
Я дождусь утра, давя мух.
Тьма ощупывает как маленькие рты;
Позже вернётся утро, сухое и белое, без надежды.



























Свет льётся на воды
Как в первые дни мира.
Наше существование это – груз,
Когда я думаю что Земля кругла!

На пляже была целая семья,
Вокруг барбекю они говорили об их мясе,
Сдержанно смеялись и открывали пару пива;
Чтобы дойти до пляжа, я шёл по ландам.

Вечер спускается на фукус,
Море шумит как животное;
Наше сердце слишком сухо,
И зло больше не во вкусе.

Я действительно поражён, что эти люди знакомы,
Изменённые звуки покидают их группу.
Я хотел бы почувствовать себя членом их вида;
Акцентированные помехи, выключение контакта.
























Минута в конце дня,
После солнца и пляжа.
Инкарнация сожаления;
Я снова чувствую свой возраст.

После возвращения ночи
В наших опостылевших мозгах, упования;
Мне кажется, нахожусь снаружи
Архитектуры внешностей.

И планировать в нашем не-бытии
Которое прерывается каждое утро
Когда нужно заново появиться
И убраться с праздника.

Говорить «здравствуй» человеческим существам,
Играть свою роль, социальный блитцкриг:
Чувствовать себя отвратительно утром,
И бредить моральным законом.

























Вялое пробегание холмов;
Вдали урчание трактора.
Понаделали огня в руинах;
Возможно, жизнь это ошибка.

Выживать всё труднее и труднее
Посреди организмов
Которые смеются и носят сандалии,
Эти маленькие механизмы.

Как же устроена жизнь
В этих прованских семьях!
Утончающееся существование,
Задубевшие радости совсем худы.

Хорошо мытая кухня;
Ах! Эта одержимость кухней!
Дискурс пуст и расплющен;
Мнения соседки.
























Поверх этих белых домов,
Есть другой мир
Во мне что-то включается,
Мне нужен другой мир.

Присутствие общежитий,
Моё гипертрофированное я кровоточит
Нужен мир, где любят,
Океан, где купаются

Не эти эмбрионы бассейнов,
Где расслабляются пригорожане;
В дискотеках-руинах
Несколько хулиганов оттягиваются.

Что-то внутри меня даёт трещину,
Мне хочется найти радость
Прятия человека и природы,
У меня не выходит. Мне холодно.























Девять часов вечера, приходит темнота
Я больше не могу кричать, больше нет сил.
Слегка моросит, начинаются отпуска
Я пробую вообразить, что мне всё это безразлично.

В двадцатый раз беру свой телефон
Мне больше нечего сказать, но я могу слушать,
Следить за жизнью людей и ими интересоваться,
В двадцатый раз я никого не нахожу.

Я купил хлеб и резаный сыр,
Это поможет мне не вырывать мой правый глаз
Продукты булькают, думаю что сегодня воскресенье,
К счастью, погода умеренно прохладная.

Если и есть кто-либо, кто меня любит, на Земле или среди звёзд,
Должно быть подаёт мне сейчас знак
Я чувствую как собираются признаки безнадёжности,
Бритва в моей руке чертит прямую линию.
























Вторая часть

Как вырванная из своей земли кукуруза,
Старая раковина забытая морем,
Рядом с жизнью

Я обращаюсь к тебе, кто посмел меня любить
Пойдём со мной, пойдём, я хотел бы отыскать
Следы ночи.


































Чувство холода

Утро было ясным и абсолютно красивым;
Ты хотел защитить твою независимость.
Я ждал тебя рассматривая птиц:
Что бы я ни делал, будет страдание.





































После полудня ложная радость,
И тело разобщённое само с собой
Ты больше не хочешь меня,
Наши взгляды стали расходиться.

О, разлука, смерть
В наших пересекающихся взглядах
Медленное разъединение тел,
Прекрасным летним послеполуднем.


































Маленькие начищенные вещи
Переводятся в состояние не-бытия.
На кухне, скомканным сердцем,
Я жду твоего появления.

Подруга на корточках в кровати,
Худшая часть меня самого
Мы проводим плохие ночи,
Я боюсь тебя. И всё-же люблю.

Суббота послеполудня,
Один в шуме бульвара.
Разговариваю сам с собой.
Что я сказал? Жизнь редка.





























Почему мы не можем никогда
Никогда
Быть любимы?








































Жить без точки опоры, окружённым пустотой,
Как хищная птица на чёрном поле;
Но у птицы есть крылья, добыча и реванш;
У меня ничего такого. Горизонт остаётся мутным.

Я знал ночи, которые привели меня в мир,
Где я просыпался новой жизни полон
Артерии гудели, я чувствовал секунды
Мощно осыпались, такие сладкие и реальные.

Кончено. Теперь я предпочитаю вечер.
Каждое утро я чувствую прибавление усталости,
Я вхожу в регион больших одиночеств,
Я хочу мира без победы.

Жить без точки опоры, окружённым пустотой,
Ночь опускается на меня как одеяло,
Моё желание исчезает в этой тёмной встрече;
Я пересекаю ночь, осторожен и ясен.
























Нить забвений длинна развилась и плетётся
Неотвратимо. Крики слёзы и жалобы.
Отказываясь спать, я чувствую как скользит жизнь
Как большой белый корабль, спокойный, вне ожиданий.







































Поезд де креси-ля-шапелле

Я хотел бы иметь несколько современников
Когда бессонница скребёт мои ночи, порой до поздна;
Я так бы хотел повстречать взгляды,
Поговорить с людьми по-человечески.

Замурован в недоверии и робости,
Ночь кажется так длинна моим больным мозгам.
Мне хотелось бы иметь приятелей,
Говорят, что я теряю мои лучшие годы.

Ах, подростки которых я не любил,
Когда сажусь в поезд креси-ля-шапелле
В субботний полдень, возвращаясь из лицея,
Я наблюдал их и находил красивыми.

Я чувствовал в себе мир желаний,
В субботу вечером смотрел на свою рожу;
Не смел я танцевать и я не смел уйти,
Меня не обнимали, я был одинок.

Я был себе противен до желания умереть,
Когда переживаю мгновения сильные и исключительные;
Сегодня я стараюсь страдать меньше,
Приближаюсь к концу, сливаюсь с реальностью.

















Внешний мир

///
Публикация

Опубликовано: 11 лет назад   ⋅   Последнее изменение: 7 лет назад   ⋅   Раздел: Поэтические переводы

Эту публикацию прочитали 402 раза   ⋅   Последний раз: 1 месяц назад   ⋅   Список читателей за последний месяц