Валерий Хлебутин

Мой друг - гений. Гл. 14-16.
Глава четырнадцатая

Игорь Чехов - наш с Витей одноклассник, у которого, как и у меня, Витя периодически оставался пожить, был личностью примечательной. Я очень давно был с ним знаком, поскольку мы не только вместе учились в школе в одном классе, но нам довелось ходить в одни ясли и в один с ним детский сад. Правда, катализатором для дружбы с Чеховым стало всё-таки участие в ней Вити Петрова.
Папа Чехова, дядя Эммануил, имел ярко выраженные семитские черты, картавил заметно, имел глаза с поволокой и вечной синайской тоской. Был он конопат и обильно волосат по всему телу, на голове волосы его сохранились лишь в области между шеей и затылком, зато были чрезвычайно густы и мелко кудрявились. Дядя Эммануил был рыж, фигуру имел еврейскую, нос с горбинкой, но, ссылаясь на фамилию, оставался при таком классическом наборе явных этнических признаков всё-таки русским. Догадаться об этом самостоятельно без его помощи не было никакой возможности.
Папа Игоря рассуждал о Навуходоносоре, Тиглатпаласаре, об Иосифе Флавии и был умён. Он заведовал аптекой около рынка и, кажется, имел любовницу. По дому папа Игоря расхаживал в просторных полосатых штанах от пижамы и в шлёпанцах. На улицу он одевался не без щегольства. Когда к Игорю приходили приятели, дядя Эммануил Самуилович охотно беседовал с ними, выявляя умственные способности друзей своего сына. На основе своих заключений папа активно вмешивался в то, с кем Игорю надлежит поддерживать отношения, а с кем нет. В число незапрещённых попали мы с Витей, Миша Чернопицкий и Сережа Пушенко – отличник, спортсмен, а теперь ещё и ректор одного из подразделений РИСИ. Подобная селекция не дала ожидаемого результата, поскольку не мы его, а это именно Игорь Чехов первым научил нас распивать спиртное и проводить время на улице в поисках неравных драк. Он некоторое время занимался боксом, поэтому имел хорошо поставленный удар с обеих рук.
Когда всех нас поразила битломания, Игорь принялся обучаться игре на гитаре и здорово преуспел в этом. Одновременно он мастерил различные электронные примочки для эффектного звучания, усилители и колонки. Постепенно эго квартира превратится в склад подобной техники и мастерскую по изготовлению самодельных электрогитар, а заодно и в штаб нашей будущей бит-группы.
Мама Игоря, женщина больших достоинств, обладала почти тем же набором внешних примет, что и её муж дядя Эммануил. Она была хозяйственна и чадолюбива до крайней степени. Её опека доставляла неудобства сыну, который отнюдь не был маменькиным сынком. Чеховы считались богатыми – они имели автомобиль «Победа», в котором вначале поменяли двигатель на волговский, а затем на волговский был заменён и кузов, после чего машина уж вовсе сделалась «Волгой».
Во времена, когда поголовно все молодые люди стремились отрастить себе волосы как можно длиннее, Игорь Чехов, напротив, брил голову наголо и этим сильно выделялся среди сверстников. Он был глумлив и остёр на язык. Мир он воспринимал иронично, подмечая характерности и удивительно метко обобщая их буквально несколькими фразами. Из этого происходило одно закономерное следствие – любая данная им кому-либо кличка, непременно приживалась. Игорь владел молодежным сленгом того времени, употреблял его много и к месту. Мы с Витей любили бывать у Игоря дома. Дом этот, единственный из жилых на Театральной площади, помещал внутри себя просторный двор, где стояла «Победа» Чеховых, был тенист и примечателен для меня тем, что здесь, в угловом подъезде, располагались детские ясли, куда я был водим мамой в раннем детстве. Родители Игоря днём редко бывали дома, поэтому квартира оставалась в нашем распоряжении и использовалась нами по назначению, то есть для безобразий.
Невдалеке от дома Игоря Чехова, а именно через площадь, находился и теперь ещё находится фонтан Вучетича. Летом толпы пацанов собирались здесь для купания. Ходить на фонтан нам с Витей запрещали родители, поэтому наше частое пребывание там держалось в тайне. Глубина фонтана и размеры его вполне позволяли плавать в рост, а когда устанешь, то, встав на цыпочки и коснувшись дна, отдышаться. И я, и Виктор, и Игорь Чехов научились здесь плавать. Мама Игоря, когда узнала о наших походах на фонтан, прочла нам лекцию о гигиене, о том, как опасно плавать совместно с другими неясными личностями. Лекция хоть и запомнилась, но впечатления на тот момент не произвела, мы просто не поверили, что чужая нечистота способна причинить нам вред, поэтому стали таиться теперь и от мамы Игоря, но купания продолжили.
Вода в фонтане действительно чистотой не отличалась, зато прохлады была умеренной, хорошо освежала в лютую полуденную жару ростовского лета, да и публика здесь была приятной для хорошего времяпрепровождения. Мы плавали к центру фонтана, усаживались там на бетонных черепахах, и руками прикрывали струи воды, текущие из их ртов. Тогда струя из соседней черепахи делалась более упругой. Если так перекрыть сразу несколько струй, то напор воды из оставшихся становился очень сильным и мог достать пешеходную дорожку, проложенную вокруг фонтана. По этой дорожке периодически проходили люди, поэтому была разработана особая тактика водяной артиллерии. Целью были пешеходы, а артиллеристами мы. Как только на дорожке появлялся подходящий персонаж, начиналась слаженная работа по его обливанию. Весело было и купальщикам, и самому пешеходу.
Такому глупому занятию мы готовы были предаваться днями напролёт в дни летних каникул. Случилось, что однажды на фонтане всю нашу компанию застукал Эммануил Самуилович. Мы в это время по версии для родителей должны были находиться в библиотеке. Сам факт нашего дружного похода туда в жаркий летний день был, вероятно, столь подозрителен, что папа решил отследить нас. Труд его не был напрасным, подозрения оправдались полностью, Игорю досталось.
Эммануил Самуилович Чехов, несомненно, желал всяческого добра своему сыну. Он страстно хотел развить в ребенке ум, наделить его полезными сведениями, сделать из Игоря приличного, развитого человека. С этой целью он подсовывал ему для чтения умную литературу, а также демонстрировал собственным примером все преимущества разумных людей над неразумными. Его устные поучения, однако, были несколько однообразны. Сводились они к простой фразе, часто произносимой родителем сыну: «Игорь, дураком не проживёшь».
По окончании школы и поступлении всех нас в различные вузы, наше общение с Игорем и его папой не закончилось. Всё также чуть постаревший дядя Эммануил принимал участие в делах Игоря, постоянно интересовался его новостями, его новыми институтскими друзьями. Мы с Витей захаживали к Чеховым и порой подолгу, до позднего вечера, задерживались у них, беседуя на разные темы. Обычно Эммануил Самуилович был с нами в это время. Все мы рассаживались в большой уютной комнате на диване и в креслах, беседуя, пили чай, и тема сменяла тему. В один из ненастных осенних вечеров зашел между нами разговор о вере в Бога. Речь держал папа:
- Я вообще не знаю, как вас учат. Нас учили по-другому. Бога как такового на облаках, конечно, никакого нет, но есть какие-то непознанные силы природы, которые люди не знают, как истолковывать, вот они поэтому сами себе понапридумывают чёрти чего и после верят в это.
Скорее всего, умный и охочий до разговоров Эммануил Самуилович провоцировал всех к участию в разговоре на эту тему. Он нарочно напустил всякой всячины, чтобы разговорить нас повернее.
Надо бы заметить, что в то время не то чтобы получить мало-мальски грамотное представление о православном вероучении, но даже просто купить Евангелие было делом нелегким. За интерес к этой литературе запросто можно было схлопотать неприятности. Лично я в подходе к этому самому главному вопросу жизни на тот момент был очень легкомыслен. Примерно то же самое в части теистической образованности представлял собою и Игорь. Витя и дядя Эммануил были собеседниками знающими и интересными. Я запомнил эту их беседу потому, что она удивительным образом раз и навсегда повлияла на моё сознание.
Итак, речь держал папа Игоря, он сидел в глубоком кресле возле окна в обычной своей полосатой пижаме и высказывался в том же роде, что и Берлиоз перед Иванушкой Поныревым на Патриарших. По некоторому лукавству его глаз видно было, что он и сам не сильно верил в то, о чём горячо говорил, как, впрочем, не верил он и в обратное. Не вызывало сомнений, что разговор как процесс доставлял ему удовольствие. Он был мастером задать тему, дать импульс беседе и после уж вполне наслаждаться общением и спором.
Когда он высказался, мы с Игорем в свою очередь, каждый от имени собственного невежества провозгласили, что, мол, верим не в Бога, а во что-то такое, что можно назвать мировым «разумом». И, мол, по нашему мнению, этот-то разум вмешивается в некоторые процессы на Земле… и далее чушь, чушь, чушь в подобном же роде, которую, я уверен, слышал в своей жизни почти каждый, когда доводилось ему, как-нибудь беседовать с умственно недозревшим собеседником.
Ради спора папа стал возражать нам, вовлекая попутно и Витю в общий наш разговор. Он говорил, что такой взгляд на вещи и есть вера в Бога, которого на самом деле нет, а мы воображаем его в виде какого-то там разума. Он приводил примеры вроде того, что вот летают же по небу самолеты, и ничего… Космонавты полетели в космос, и тоже ничего… Развивается наука, современный человек проникает своим разумом в необъятные просторы вселенной, открывает новые законы природы… Никто ему не возражал, и дядя Эммануил всё более вяло спорил сам с собою. Петров отозвался на призыв поучаствовать в общей беседе только после того, как в споре победила неопределенность. Все затихли, а он сказал:
- Бог есть! В это легче поверить, чем опровергнуть. Посмотрите вокруг себя на многообразие мира, на ту стройность и сложность законов природы, по которым он живет. Вообразите, что миром никто не управляет, никто не задумывал и никто не реализовывал никаких специальных замыслов в отношении мироустройства, но всё, что теперь есть, случилось, как Вы говорите, само по себе. Законы природы сами себя породили и сами же себя соблюдают. То есть всеобщий хаос случайным образом сам преобразился во всеобщий порядок. Да не в простой порядок, а в столь мудрый и сложный, который мы своим умом, сколько ни пытаемся постичь, никак ещё не можем этого сделать.
- Витя, просто у природы, которая трудилась над устройством вселенной, было неограниченно много времени на её попытки всё в точности устроить, поэтому со временем так и случилось, – прервал его папа.
- Что же, и план тоже был у природы, по которому она действовала? У природы была цель достичь чего-то определенного? Или, может быть, это свойственно любому беспорядку со временем самому превращаться в порядок? – вопрос Виктора был адресован Эммануилу Самуиловичу.
- Почему бы и нет? Конечно, при отсутствии разума, в который я не верю, природа действовала хаотически, случайным образом, но повторяю, она имела неограниченное время на свои попытки. Одна из таких попыток случайно привела к порядку.
Виктор ответил примером:
- Хорошо, тогда представьте себе биллиардный стол, возьмите в руку жменю горошинок и выложите ими на столе своё имя. Теперь уберите лишние горошинки и посмотрите на сложность получившейся конструкции. На биллиардном столе горохом выведено Ваше имя. Сложно это, или просто? В сравнении с хаосом, с беспорядком – это сложная, упорядоченная конструкция. В сравнении с устройством мира или, к примеру, мельчайшей его части - живой клетки, атома вещества - это конструкция простая, можно сказать, примитивная. Давайте теперь соберём горошинки со стола опять в руку, отойдём на метр и с расстояния станем кидать жменю за жменей на стол. Как Вы думаете, возможно ли получить таким образом результат, то есть то же самое имя, образованное горохом от наших бросков? – Виктор обратился с этим вопросом к дяде Эммануилу. Тот ответил:
- Смотря сколько раз бросать, по теории вероятностей, скорее всего, такое возможно.
- До тех пор пока Вы не бросили ни разу, теория может допускать такую вероятность в условно правдоподобных пределах, но с каждой Вашей очередной неудачной попыткой теория будет давать новое ещё большее значение необходимых для результата бросков. Её преимуществом при этом является полная свобода чисел, которым, как понятно, нет конца. Могу ручаться, что если правильность этой теории проверять практикой именно на этом примере, то применительно к нему она окажется неверной. В теории всегда есть место вероятности, она на любой вопрос готова ответить «может быть». По этой теории, в полноте нескончаемых времён с известной степенью вероятности может произойти абсолютно всё, что только ни придумаешь. Но жизнь богаче любых теорий, и в ней есть место для категорических ответов, как в этом случае, например. Никогда – вот правильный ответ для данного примера. Никогда Вы, разумный человек, действующий по несложному для Вас плану, имеющий понятную для себя цель и средства её достижения, никогда Вы не выложите своё имя на биллиардном столе, бросая туда жмени гороха. А теперь представьте, сколь пустяковая задача стояла перед вами. Сравните сложность мира со сложностью конструкции из горошинок. Да разве это сопоставимо? Разве можно сопоставить ничтожество этой задачи с непостижимостью миротворения? Нет, невозможно. Невозможно, руководствуясь не фантазиями, а разумом, предположить, что законы гравитации, электричества, химические законы, наконец, сама жизнь, чудо разума, чудо мысли, присущее живому – всё это возникло само по себе, случайно из хаоса, без плана и замысла. Хаос, по вашему мнению, сам себя организовал, да ещё не абы как, а в столь сложном порядке и гармонии законов, что устройство мира не поддаётся пока ещё нашему пониманию. Мы мир не постигли, не ведаем всех его законов, но уже дерзим говорить, что он возник мимоходом, по случаю. Какая наивность, и какая самонадеянная дерзость. Верить в такое – это то же самое, как верить, что ветер над помойкой способен нечаянно собрать из винтиков швейцарские часы. Абсурд? Конечно, абсурд. Но Ваша теория вероятностей охотно такое допускает. Она скажет, что вопрос только в количестве попыток. Вы в это готовы поверить? Нет. Так почему же тогда Вам легче верить в невероятное и говорить о самоустройстве всего во вселенной, то есть верить в глупости, а не просто признать за всем этим Божественное начало, которым всё полностью объясняется?
Для меня эта речь Вити показались столь убедительной, столь бесспорной, примеры столь доходчивыми и наглядными, что возразить на это чем-либо было просто невозможно. Да я и не желал ему возражать. Почему-то в ту минуту мне подумалось о феномене зрения. Вот уж чудо из чудес, разве могло наше зрение возникнуть само по себе, случайно? Мы смотрим по сторонам, видим все краски мира. Зрение даёт пищу для нашего мозга, в нём возникают мысли. Мысли – это тоже чудо. Нет, всё это не случайно. Всё это точно - итог Божьего замысла. А Виктор продолжал:
- Вот мать вынашивает в своей утробе ребёнка. Зависит ли от неё, на кого он будет похож? Может ли она что-либо изменить сама в себе и на что-либо повлиять? Нет. Природа творит в ней замысел Бога без её воли. Мы ножиком раним себе палец, но только что это случилось, как организм сам начинает выздоровление. Палец заживет, но по чьей воле это произойдет? По нашей? Нет. Эти примеры ещё довольно грубы. Вот если взять живые клетки, из которых мы состоим, и попробовать разобраться с их устройством, то мы окажемся перед столь непостижимой по сложности задачей, которая пока не подвластна нашему разуму. Но ведь живые клетки – это мы сами, эти процессы протекают внутри нас, но помимо нашего участия в них. Мы не только крайне мало знаем об этих процессах, но даже не в силах своей волей что-либо в них изменить.
Или вот ещё один пример. Известно, что любой предмет при нагревании расширяется, а при охлаждении сжимается. Так ведут себя все известные нам вещества, из которых состоят предметы, кроме одного единственного. Одного, от которого зависит вся наша жизнь. Исключение сделано для воды. Только вода ведёт себя по-особенному. Во-первых, она имеет сразу три агрегатных состояния. Она может быть паром, жидкостью и твердым телом - льдом. Но самое всё-таки замечательное её свойство – это то, что, охлаждаясь и превращаясь в лёд, вода не уменьшает, как всё остальное, свой объём, а наоборот, увеличивает его. Благодаря этому уникальному свойству льдины не тонут в воде, а остаются плавать на поверхности. С точки зрения всех законов природы это исключение из правил является необъяснимым чудом. Но именно благодаря этому чуду мы комфортно живем на Земле. Если бы вода подчинялась общим законам и не существовало этого единственного исключения из правил, то лёд бы тонул. Это приводило бы к тому, что, осаживаясь на дне мирового океана, лёд образовывал многокилометровую толщу, полярные шапки сомкнулись и того температурного баланса, который мы имеем, на Земле никогда бы не было. Это была бы ледяная планета. Флора и фауна морей не жила бы, растительности не существовало, есть было бы нечего, и так далее по списку… - Виктор сделал паузу. Он смотрел на Эммануила Самуиловича, тот ничего не возражал. – Это, по-вашему, тоже нечаянная случайность? Не много ли случайностей? Так можно ли после этого грешить дерзостью абсурдных предположений об отсутствии Воли Господа во всём, что только есть на свете? Бог есть! Он правит Миром по своему замыслу и без всяких случайностей. В Него надо верить и ни в чём не сомневаться.
Эммануил Самуилович пребывал в блаженстве. Он предвкушал, что, затевая в следующий раз с кем-либо спор на ту же самую тему, он располагал теперь интересным доказательным рассуждением, которым можно было выгодно воспользоваться. Какую точку зрения отстаивать, ему было не так уж и важно, поэтому из своего поражения он вынес прямую для себя пользу и теперь радовался этому. Справедливости ради стоит сказать, что в Бога отец Игоря однажды всё-таки поверил по-настоящему, без всяких глупых сомнений.

Глава пятнадцатая

Мне не вполне было ясно, в силу каких соображений Эммануил Самуилович силился казаться русским. Впрочем, он был не единственным из числа знакомых мне лиц, кто поступал аналогично. В моём доме на Ворошиловском жила, как минимум, ещё парочка подобных «славянских» семей. Фамилия первых была Бернштейны. Вторые были Калашниковыми. Дедушка Бернштейн, горбоносый, говорящий нараспев еврей, объяснял свою славянскую принадлежность тем, что у него русская невестка, в силу чего теперь и он, и его супруга Ида Моисеевна, и их сын Миша, и внуки Яша и Ефим – все тоже стали русскими. Это феноменальное пояснение было дано им в моём присутствии некоей Иде Соломоновне Грамм – соседке с первого этажа, младший сын которой впоследствии, по слухам, станет служить раввином в синагоге Хьюстона.
Похоже обстояло дело с Исааком Соломоновичем Калашниковым и его женою Фридой Израилевной. По признанию двух их младших сыновей-близняшек, дедушка Исаак и папа в войну поменяли фамилию на русскую, и теперь все они русские. Я хотел, было, описать здесь портрет самого Исаака Соломоновича, да скоро понял, что незачем, поскольку выше привел уже приметы Эммануила Самуиловича Чехова, которые вы можете успешно применить и к отцу семейства Калашниковых с гарантией, что они безошибочно совпадут. Добавлю только, что горбинка на носу у Исаака Соломоновича была поболее.
Теперь уж мне понятно, зачем подобным образом вели себя эти уважаемые люди. Их серьёзно заботило будущее детей и внуков. В самом деле, представить трудно, что некто с именем и фамилией Абраша Зэйфельд с легкостью шел бы по жизни, поступил бы в любой вуз по своим еврейским способностям, а далее беспрепятственно сделал бы себе служебную карьеру. Им в это не верилось, вот и находили способы облегчить себе жизнь. Не смею осуждать. Бог им судья. Пусть будут русскими, раз им так хочется, ни евреям, ни русским от этого хуже не будет.
Мой дом в Ростове был построен задолго до войны кооперативом архитекторов Дона. Можете себе представить, что это был за кооператив? Застрельщиком и инициатором всего дела был архитектор Израиль Ильич Эйзенштейн. Кстати, свою квартиру он спроектировал индивидуально, расположив её в лучшем месте, во втором этаже пятиэтажного девятиподъездного дома. Именно эта квартира досталась нашей семье по обмену на Москву. Дом населяли сплошь красные архитекторы Дона. Фамилии их были не то чтобы странными, но, возможно, несколько однообразными. Судите сами: в доме во главе с Эйзенштейном стали проживать Граммы, Ривкины, Гуркины, Сосницкие, Берманы, Бернштейны, Зискины, Йофе, Коганы, Брудные, Фельдманы, Манто, Бухановские, Рапопорты, Кац, Кацнельсоны, Эфроимчики, Солодкины, Волчегурские, Левины, Левиты и прочие, прочие подобные. Каким-то образом все они, или почти все доводились друг другу роднёй. Кстати, Калашниковы состояли в прямом родстве с Коганами, а те в свою очередь доводились роднёй Берманам и Рапопортам. Забавно, если бы двух последних осенило зачислять и себя в русские через родство с Калашниковыми. Ну, до этого, кажется, дело дошло бы только в крайнем случае.
По причине еврейской перенаселенности дома, двор, конечно же, тоже был еврейским. Многочисленные дети разных возрастов, постоянно гулявшие во дворе, представляли собой приличное, хоть и молодое общество, предпочитавшее интеллектуальные занятия простой беготне и шуму. Чадолюбием был, кажется, пропитан воздух этого двора. Дедушки и бабушки проявляли трогательную заботу о внуках. Водили их за руку на музыкальные занятия, звали со двора обедать, выносили из дому прохладную питьевую воду в жаркие летние дни, надевали на внуков панамки, призванные уберечь маленькие еврейские головки от тепловых ударов.
Евреи правильно воспитывают своих детей. Всё своё детство и юность я был тому свидетелем. Музыкальные гаммы, исполняемые практически на всех классических инструментах, входящих в состав симфонического оркестра, звучали из окон днями напролет. Предпочтение, разумеется, имели скрипки. Можно было подумать, что это не дом, а консерватория. Шахматы, шашки, безобидные карточные игры были в большом почёте среди дворовых пацанов. Надо сказать, что еврейские головы очень рано начинают прилично соображать, поэтому конкуренция в играх была нешуточная. Нешуточной была и эрудиция этих Яш, Аркаш и Гриш. Двор лишён был хулиганья. Среда, созданная взрослыми, была, безусловно, благотворной. Мне не довелось замечать в еврейских семьях нерадивых отцов – пьяниц. Напротив, та ответственность еврейских отцов за благополучие своих семей, которую я наблюдал на протяжении многих лет, достойна глубокого уважения. Семьи были дружные, крепкие. Как правило, старики жили вместе с детьми и внуками, обеспечивая преемственность ума и опыта младшим от старших. Ни одной неблагополучной семьи в этом домовом братстве соплеменников не было. Все жили без особых излишеств, но в достатке. Дружили и помогали друг другу. Еврейские дедушки и бабушки говорили картавя, нараспев, заменяя в словах «е» на «э», короче говоря, с сильным классическим еврейским акцентом. То, что сейчас стилизуется под этот манер произношения, когда шутники рассказывают анекдоты про Мойшу и Абрама, это как раз то самое, что я слышал ежеминутно и постоянно на протяжении многих лет. Однажды бабушка Берта Манто, когда её внук Дима сильно заигрался во дворе и позабыл, что пришло время идти на плавание в бассейн, на весь двор позвала его с балкона четвёртого этажа громко и нараспев: «Эдымэээ, пора на спеоэрт». Причём, в слове «спорт» единственная гласная звучала в её исполнении как одновременная смесь трех букв «о», «е» и «э». Если вы попытаетесь, сильно картавя, громко, во всё горло нараспев воспроизвести этот клич из окна четвёртого этажа любого на выбор взятого дома, то уверяю вас, что будете иметь успех, впечатление у любого, кто это услышит, получится сильным и незабываемым. Однако, как бы вы ни старались, уверен, так, как это получилось у Берты Израилевны, у вас ни за что не получится. Прекрасная была старушка, добрая, заботливая, светлая ей память.
Не все во дворе были евреями, разумеется. Жили в доме разные люди. Была здесь и семья склочников Ефимовых, люто ненавидимых абсолютно всеми. Эти говнюки прославили себя доносами в тридцать шестом году. Так доживали они век, никем не любимые и никем не уважаемые. Бабка Ефимова пела в хоре старых большевиков – был в Ростове такой высокохудожественный коллектив. К старости, уже на пороге полного одряхления, пожалели зловредную Ефимиху, и с нею стали общаться дворовые кумушки. Так она, желая понравиться, выдавала, например, такие перлы еврейскому населению: «Ну, евреи же не все плохие, бывают и хорошие евреи». Или вот ещё одна её глупость: хотела она похвалить Иду Соломоновну Грамм (та приносила немощной старухе продукты из магазина), ну и надо было подлизаться к ней. Сидят вечером соседки на лавочке - Ефимова, Грамм и другие, тут Ефимова и говорит так, чтобы все слышали: «До чего же хорошая женщина Ида Соломоновна, до чего ж хорошая, в ней, ну, прям, ничего нет от её национальности, такая она славная». После глупая баба долго не могла взять в толк, на что это Ида обиделась, она ведь ей такое приятное сказала.
Была забавная история со старшим сыном Калашниковых. Звали молодого человека Володей, и его изощренный ум в пору первой зрелости изнывал желанием активно себя проявлять. Был он в то время студентом университета. Приблатненный Ростов всегда терпим был к понтам и рисовкам молодых людей, воспроизводящих при общении в своей среде жаргон и повадки прожженных ростовских уркаганов. Это совсем не значило, что все напрочь блатные, просто нравилось молодняку представлять собой нечто не то, кем по существу своему они были. Вот повзрослевший Володя Калашников, а он постарше был нас лет на восемь, стал притворяться блатным. Дикость в еврейской среде, но ему так нравилось. Как раз самое время представить себе этого блатного Володю. Худой и горбоносый, типичный скрипачок-очкарик, с тощими руками, он при ходьбе так разводил их по сторонам, будто обременён был буграми упругих мускулов, словно Геркулес и никак не мог плотно прижать руки к туловищу – мышцы мешали. А между тем на месте, где у всех остальных должны располагаться бицепсы, у Володи Калашникова наблюдалась скелетообразная конструкция, только и говорившая, что там под кожей имеются ещё и кости. Разговаривал он на блатном жаргоне, но, восприняв по наследству еврейский фирменный распев и картавость, делал это очень смешно. Его никто не боялся, поскольку был он неубедителен даже для дворовой мелюзги. Короче, я отвлекся, вернемся к нашей истории: раздобыл этот Володя где-то ксиву КГБ. Документ страшного действия в красной кожаной обложке. И по уму своему подростковому, стал проделывать с ним всякие глупости. Таская в кармане такую весомую корочку, он и впрямь мнил себя агентом госбезопасности, по крайней мере, сменил свою приблатнённость на вид большой государственной озабоченности. Надо заметить, что поначалу он упражнялся, проверяя силу документа на швейцарах у ресторанных дверей. Разумеется, когда ни подойди к заведению, там всегда «мест нет». Попадать когда угодно в кабак, было делом непростым и стоило обязательных чаевых на входе. Вот Вова и принялся издеваться над мздоимной братией. Подходил к двери, повелительно призывал швейцара и велел предоставить ему место в зале, да так, чтобы зал был весь под его присмотром. Делать нечего, они подчинялись, столики даже передвигали с места на место, так он был строг и требователен. Выволочки ресторанной обслуге устраивал и призывал к бдительности. А затем Володя нажирался там, как свинья, и вызывал сильные к себе подозрения. Но до поры всё сходило с рук. Сила документа позволяла Калашникову покупать билеты в кассах, когда билетов нет, кататься на троллейбусе бесплатно, устраивать для себя всякие поблажки в мелких бытовых делах. Спалился Вова так. Пришло ему на ум раскатывать по городу на такси. Останавливает машину, едет куда ему надо, затем тычет водителю в нос корочку и говорит, мол, государственная важность, прошу хранить тайну. Кто-то хранил, а кто-то слал ему вслед сто чертей да после ещё начальству своему докладывал, мол, так и так, выполнял важное государственное поручение. Поручения зачастили и превысили всякую меру для тесного, в общем-то, Ростова. Вот как-то садится Вова в авто и приказывает везти его, а не смекнул сразу, что попал уже второй раз на одного и того же водителя. Тот, не долго думая, раз и в контору. Вова дорогой ещё стал подозревать неладное, да так обделался от страха, что тут же стал простить пощады. Для таксиста это был сигнал к атаке. Короче, повязали Калашникова с его поддельным документом по полной. Странно закончилась эта история. Могло всё быть очень плохо, но случилось иначе: посмотрели ГБ-шники на еврейскую физиономию агента, послушали его картавые объяснения и кроме смеха над ним да пинка под задницу ничего не сделали, прогнали и всё. Бывало и такое. После этой истории Вова опять сделался блатным.
Мимо двора по Ворошиловскому чуть не по пять раз в день туда и обратно проходил известный местный персонаж - Юдя. Юдя был несчастным сумасшедшим неопределенного возраста. Роста он был небольшого, но сложён крепко. В походке его, во всех движениях ощущалась необыкновенная мышечная энергия, так часто сопутствующая скорбному состоянию людей его сословия. Юдю знали все жители близлежащих кварталов, знали и жалели его. Известен он был своими склонностями к наведению общественного порядка. Выражалось это стремление в том, что посреди перекрестка Ворошиловского и Максима Горького вдруг возникала фигура с самодельным жезлом и начинала регулировать дорожное движение. Вреда это не приносило, все знали особенность нашего перекрестка, что нет-нет, да и объявится на нём регулировщик Юдя. Водители относились к явлению терпимо, аварий из-за него не было.
Второй особенностью Юди было то, что, заслышав, где звук праздничного оркестра, например, на Первое мая, ненормальный со всех ног мчался туда, вставал впереди музыкантов и возглавлял шествие колонн радостных трудящихся. Юдя имел косые глаза с сильнейшим выкатом, язык его всегда торчал из раскрытого настежь рта, во всём остальном это был обыкновенный больной с синдромом Дауна, то есть маленькая голова, слюни, редкие волосы и прочее.
Можно себе представить, какой политический подтекст привносил он своим появлением впереди праздничных колонн демонстрантов, когда те своим шествием отмечали день революции Седьмое ноября. Ладно праздники, там весёлое настроение полагалось по ситуации, поэтому Юдино появление только добавляло общего веселья. Худо дело было, когда он, заслышав похоронный оркестр, прибывал к месту действия и становился во главе траурной процессии. Напряженность момента ввиду такого обстоятельства немедленно давала трещину в местах наиболее уязвимых. Кто-то, завидев умалишенного, дирижирующего похоронным оркестром своей хворостинкой, у которого глаза косые и язык наружу, бросал смешок. Смешок, как бацилла, тут же подхватывался другими, и пошло, поехало.… Прогнать Юдю с похорон было физически невозможно, он яростно сопротивлялся, из-за чего скандал обретал ещё один питающий его источник. Зная это, Юдю не трогали, терпели.
Иногда Юдя заходил в наш двор. Дети побаивались психа и разбегались в его присутствии. Взрослые терпеливо объясняли нам, какое несчастье постигло этого ни в чём не повинного в своих страданиях человека. Такие беседы имели действие, нам жаль было несчастного, и никто его не дразнил. Взрослые не делили детей на своих и чужих в те минуты, когда требовалось объяснить нечто важное. В эти моменты на практике реализовывался тезис, что нет чужих детей. Атмосфера добра и гуманизма торжествовала в нашем дворе, в этой атмосфере, кому дано было, становились хорошими людьми.
Бывая теперь в этом старом дворе, я не обнаруживаю и намека на то оживление, что было здесь прежде. Нет никого из этих колоритных персонажей моего детства и юности. Иные давно уж нашли покой на еврейском кладбище Ростова, остальные поразъехались кто куда по белу свету в поисках своего счастья. Один из моих соседей, Саша, правда, живёт и теперь в Ростове, не знаю, в том ли доме или уж в другом. Стал он известным чуть ли не на весь мир психиатром и упоминается всякий раз в связи с поимкой знаменитого серийного убийцы. Фамилию Саши я привел выше, да не буду уж повторять ее, мало ли как уважаемый человек к этому отнесется.


Глава шестнадцатая
Лето в Ростове длится до середины октября, а то и дольше, поэтому первые недели в школе после каникул это по ощущениям всегда ещё их продолжение. Занятия набирают темп по-южному плавно. Мы с Петровым подолгу не расходимся после уроков со школьного двора. А потом медленно бредём по улице, не пропуская мимо своего внимания ничего мало-мальски интересного, и не упуская ни единого повода постоять и на что-нибудь поглазеть. Часто бесцельное шатание приводило нас по горбатым улочкам Багатяновки вниз к Дону, на пристань «Чемордачка». От этой пристани с удобным интервалом отходили катера. Они курсировали вверх по реке до сорок пятой линии Лебердона и обратно. Сами катера представляли собой довольно вместительные корыта, широкие, плоскодонные, с низкими бортами. Приводилась в движение конструкция при помощи тракторного дизельного двигателя. Путешествие на таком катере стоило недорого. Первой его остановкой был причал на левом берегу, прямо напротив «Чемордачки». Билет туда обходился в пять копеек на одно лицо. Ничего не стоило проникнуть на борт и без всякого билета, просто спрыгнув на палубу с любого места пристани. Впрочем, для верности имелся способ получше: покупался один билет на двоих за пять копеек. Виктор проходил по билету и тут же передавал его мне на пристань через борт. Я проходил по этому же билету, мы удобно устраивались на корме и не сходили на первой пристани, а продолжали путь до сорок пятой линии. Там, не покидая судна, мы отправлялись в обратный путь всё по тому же билету. Таких рейсов для полного удовлетворения требовалось два – три за один раз. Движение судов, свежий речной воздух, близость воды, изумительные виды живописных берегов Дона – все это не оставляло нас равнодушными, нам нравились прогулки на этих ростовских катерах. Кстати, нигде, кроме Ростова, я не встречал больше подобных шедевров судостроения. Уродцы, конечно, но до чего же милые! Надо отметить, что в разгар лета, когда народ толпами валил за город, такой вид транспорта был очень популярен среди горожан. Настолько, что в катера набивалось человек по двести и приходилось путешествовать стоя. Наши с Витей бесцельные прогулки совершались в бархатный сезон, когда мест свободных в катерах было достаточно.
Ещё один маршрут таких же катерков был от пристани на набережной, под Ворошиловским мостом, до пляжа на противоположной стороне Дона. Там тоже переправа стоила пять копеек, и в жаркие выходные дни катера столь были переполнены народом, что желающие переплыть реку буквально висли на бортах. Я не мог постичь, какая была удивительная вместительность и внушительная грузоподъёмность у этих неказистых катеров.
Не каждый раз, конечно, мы делали речные прогулки. Бывало, что ходили в кино, а то и просто так бродили по городу. Однажды в середине шестидесятых улица преподнесла нам неслыханный сюрприз. Бредя по тротуару, мы с Витей обнаружили припаркованный иностранный автомобиль. Это был «Мерседес» чёрного цвета. Я и Витя остолбенели. Подобное диво можно было увидеть только в кино. Мы прилипли к лакированному корпусу дивной машины. Подробности «Мерседеса» были исследованы нами так, что даже фотография не запечатлела бы больше, чем отложилось в нашей памяти. Нет подходящих слов, передать восторг от красоты чудесных форм. Мы трогали её колеса с декоративными колпаками в виде спиц, мы разглядывали желтые стекла фар, мы заглядывали внутрь, восхищаясь бесподобной красотой дизайна кресел, руля и торпеды. Побывать внутри такой машины значило бы для нас то же, что на время посетить Рай. Эстетический шок в равной степени поразил нас обоих. До этого момента ни мне, ни Вите не приходилось видеть в Ростове иностранных автомобилей. Абсолютно лучшим, что только возможно себе представить, был «Москвич 408» - машина, которую в отсутствие возможности сравнивать с чем-либо мы на полном серьезе принимали за верх дизайнерского совершенства. «Мерседес» принадлежал, как после выяснится, одному из ростовских овощных баронов с очень армянской фамилией.
Владение автомобилем в шестидесятые – семидесятые годы считалось признаком несметного богатства. В ростовских дворах, однако, довольно часто можно было наблюдать частные автомобили. Значительная часть их относилась к стародавним трофейным «Хорьхам», «ВМW» и «Мерседесам», которые не считались такой уж роскошью. Они поголовно имели уродливую резину, явно не по их стати, а приспособленную из более-менее подходящей за неимением настоящей. Под их массивными округлыми крыльями изнутри был виден многослойный сурик ярко-оранжевого цвета, а выкрашены они были почти все в чёрный цвет, причем, почему-то кисточкой, то есть кустарно и некрасиво. Все уплотнительные резинки обязательно были рассохшимися и растресканными, а поза, в которой эти автомобили чаще всего пребывали во дворах, была такой: они стояли почти опрокинутыми набок, опираясь поднятой стороной на колонну из овощных ящиков. Вместо брызговиков позади колес приспособлены были резиновые половые коврики, довершавшие впечатление, что это утиль, а не настоящая машина. Владельцы их, впрочем, считались людьми успешными, то есть обеспеченными. Владение же рухлядью объяснялось тем, что других автомобилей достать было просто невозможно.
Настоящими машинами считались «Москвичи», «Победы», «Волги» и «ЗИМы», позднее этот ряд дополнят «Запорожцы». Владельцы этих престижных машин поистине были богачами и счастливчиками в глазах сограждан. Такого владельца обязательно знал весь двор. Все церемонии, предписанные автомобилю, свершались публично здесь же, во дворе. Даже малозначительная поездка непременно сопровождалась заметными для окружающих приготовлениями. Проверялся уровень масла, давление в шинах, протирался бархатной тряпочкой хром и стекла. Машина, на которой предстояла семейная поездка, долго стояла с настежь открытыми дверями, маня внутрь уютом диванных сидений и специфическим запахом кабины. Укладывались сумочки, корзиночки, Бог знает ещё что, и, наконец, семья счастливчиков рассаживается по местам, демонстрируя свою независимость и полное равнодушие к чужому вниманию, машина трогается и едет, а вслед ей бегут и кричат мальчишки, сопровождая авто до выезда со двора.
Всякий раз, когда нам с Витей доводилось видеть подобные приготовления к отъезду или просто какую-нибудь возню хозяина со своим автомобилем, мы обязательно уделяли этому внимание, ходили вокруг да около и наивно завидовали владельцу.
Нечасто в детстве доводилось испытывать счастье автомобильных поездок. Машин-то на самом деле тогда было немного. Жизнь была скудная, и возможности родителей доставлять детям удовольствие такого рода были ограничены. Иногда папа Игоря Чехова баловал нас катанием на своей «Победе». Даже сейчас, по прошествии многих лет, мне сложно сравнить удовольствие, испытанное тогда, с чем-то другим. Видя на улице просто новый, чистый автомобиль, припаркованный у тротуара, мы с Витей могли прилипнуть к нему, заглядывать внутрь, пробовать амортизаторы на прокачку, раскачивая машину вверх и вниз. Считалось, что если машина прокачивается мягко, а затем долго колеблется, то это хорошо, значит, она мягкая и комфортная. Мы мало что понимали в устройстве подвески, и поэтому крепко заблуждались на этот счёт.
Если где на улице случалось сталкиваться двум машинам, то невообразимо быстро сбегалась толпа зевак. Они обязательно окружали место происшествия, образовывая сплоченную толпу прямо на дороге, каждый внимательно изучал вмятины, все тут же делились впечатлениями о том, как все было. Автомобильные происшествия долгое время в шестидесятые и семидесятые годы оставались любимым зрелищем горожан.
Ущерб частных автомобилей, полученный в таких авариях, сочувствия в гражданах не вызывал. В обязательном порядке несколькими солистами из толпы исполнялся мотив одной и той же песни, что, мол, честно на машину не заработать, что это кара судьбы за воровство, что так ему и надо и что этот себе ещё наворует. Случай с автоаварией свидетели добросовестно описывали знакомым ещё дня три, те в свою очередь своим знакомым, пока, наконец, каждый в этом районе не узнавал, что на углу Суворова и Энгельса «Победа» врезалась в «Волгу», и что какой-нибудь Вова, сосед, сам лично это видел.
В семидесятые годы стало заметно, что автомобилей в частном владении становилось всё больше. На улицах появились «Жигули». Выезды зажиточных семей на левый берег Дона стали частью местного великосветского образа жизни. Ростовчане в эти годы активно осваивали такой вид отдыха, как автопутешествия. Излюбленными для дальних поездок стали места в районе от Геленджика до Сочи. Надо сказать, что никакого разнообразия в выборе марок автомобилей отечественная промышленность предоставить гражданам не могла. Однако тяга к тому, чтобы отличаться от собрата автовладельца, была у многих. Если этого нельзя было сделать разнообразием моделей, то оставался другой, нашедший на ростовской почве широкое распространение способ выделиться – машины украшали.
После слова «украшали» мне хотелось поставить восклицательный знак. Я надеюсь, вы помните место в этой книге, которое я посвятил ростовским модникам. В таком случае было бы несправедливостью обойти молчанием те извращения, которые некоторое время считались модными у определенной части граждан, владевших автомобилями. В каких же уродцев, порой превращали свои машины доморощенные эстеты. Начнем с салона. Ручка переключения передач венчалась розочкой из оргстекла, страшной, неудобной, но обязательной, если уж машину коснулся ростовский тюнинг. Задние боковые стекла желательно было заклеивать полосками из синей изоленты, на стекло заднего вида нахлобучивались кустарные шторки, сплетенные из телефонного провода. Чехлы красного или синего плюша покрывали сиденья и лишь в том случае считались особо удачными, если по кромке своей обшиты были золотою бахромой. Бахрома также в обязательном порядке должна обрамлять верхнюю часть лобового стекла. Под его уплотнитель напихивались монетки достоинством в копейку, или две. Копейки жались одна к другой, образовывая сплошной ряд. Руль обматывался белым микриком – изолятором от электрических проводов, из которых вынималось металлическое основание. Переводные картинки на торпеде, наклеенные со щедростью, не баловали разнообразием, это всё были лица рекламных девушек. Но без этой обязательной детали салон не мог претендовать на окончательную роскошь. К торпеде подводились проволочки, а к ним уже крепились самодельные пластмассовые розочки, серединой которых становились сигнальные лампочки. Своим светом эти красивые устройства дублировали стоп сигналы и сигналы поворотников. То же самое устраивалось и на полочке заднего стекла. Торпеда густо обрастала приспособлениями из проволоки, в которых образовывались места для сигарет и спичек. На присосках к стеклу приделывались букетики из фальшивых цветов, а также вентиляторы, якобы заменявшие кондиционер. Между сидений ставился ящик-подлокотник, обтянутый дермантином. Вниз укладывались коврики, вырезанные так, чтобы прикрыть любую щель на сложной конфигурации пола.
Такой вот сумасшедший дом на колёсах устраивался из каждой второй легковой машины в городе. Но это ещё не всё, ничего не сказано о внешнем виде таких автомобилей. Шикарно, если эстету-владельцу удавалось комбинированно выкрасить свой авто. Наимоднейшим сочетанием было жёлтое с чёрным. Чёрная крыша в любом случае, даже и не с такой чудесной комбинацией, всё равно считалась престижной для любой машины. По капоту должна была пройти чёрная двойная полоска неизвестного предназначения. Колпаки на колесах давали волю фантазии почти неисчерпаемую. Сами колпаки были у всех одинаковыми, но выкрасить-то их можно было в соответствии с вкусовыми пристрастиями. А это значило, что кто-то красил только самую серединку красным пятнышком, кто-то рисовал спираль, кто-то концентрические окружности, а кто и вовсе весь колпак раскрашивал, чем-нибудь красивым. Бока машин обязаны были содержать полосочки наподобие молдингов. Стреловидная форма полосочек призвана была придать неудержимую спортивную стремительность формам. Надо ли говорить, что брызговики украшались катафотами ровно в том их количестве, сколько мог достать хозяин, и если места, куда их прикрепить, больше не оставалось, то самые находчивые крепили по второй паре брызговиков и туда уже помещали излишки. Антистатики тоже ставились с большим запасом. Очень хорошо, если на переднем бампере машины находились усики габаритов, достать только хорошие было делом непростым. Дополнительные же лампочки поворотов, задние отражатели, противотуманные фары считались предметами столь обязательными, что без них машина вообще не трогалась с места, как глупая девка без косметики.
Я привел лишь вполне типичный набор аксессуаров, располагая которым, автомобиль рисковал даже и не очень-то выделиться среди других таких же ублюдков. Остальные детали: антенны, сполеры, подвесы, грязевые фартуки, затычки-наконечники на выхлопных трубах – просто не находят места на этих страницах. Мерзость, в которую превращались автомобили после таких вот издевательств над ними, считалась наиболее престижным видом машин в среде кугутов, разжившихся деньгами на дорогое приобретение.
Надо сказать, что тема красоты автомобильных форм была для нас с Витей очень актуальной. Такие французские фильмы, как, например, «Фантомас» или «Разиня», стали источником наших впечатлений. «Ситроен» Фантомаса производил впечатление произведения искусства, мы жадно ловили подробности каждого кадра из фильмов, запоминая форму, удивляясь потрясающей плавности работы подвески. На уроках в школе мы, не переставая, рисовали то, что удалось запомнить, обогащая натуру собственными домыслами. Когда в прокат вышел фильм «Разиня», в котором белый «Кадиллак» 1963 года играл главную роль, вместе с шоком (впечатление иначе передать невозможно) в голове засела мысль, что наша любимая Родина в чем-то сильно не права, раз в смысле дизайна, чего бы он ни касался, она в состоянии плодить исключительно одно уродство. Париж, виды которого мелькали то в одном фильме, то в другом, стал предметом мечты. Было понятно, что побывать в нём никогда не удастся, но почему это так, становилось год от года всё интереснее, и мы частенько над этим задумывались. Моя бабушка рассказывала мне о Париже. Ей доводилось там бывать до революции, я знал, что в Париже живет её сестра. Но это была семейная тайна, знать которую детям не полагалось, и я делал вид, что ничего об этом не знаю. Иметь родню за границей было непопулярным ввиду возможных неприятностей со стороны скудоумной советской власти.