Валерий Хлебутин

Мой друг - гений. Гл. 19-21.
Глава девятнадцатая

Всеобщее увлечение молодежи битловской музыкой, роком, привело к образованию бесчисленных ВИА (вокально-инструментальных ансамблей). В каждой школе, в каждом институте, техникуме, ПТУ обязательно имелась доморощенная команда гитарил и с ними барабанщик, которые называли себя какими-нибудь «Красными маками» и лабали всякую чухню на школьных танцах. Конечно же, не обошло это дело и нас с Витей. Пятую школу покинули выпускники, составлявшие костяк вокально-инструментальной группы, и теперь остатки их аппаратуры без дела находились в актовом зале. К моменту этого события некоторые мои друзья-сверстники серьёзно стали поигрывать на гитарах. Идея создать группу пришла вовремя – возникла такая возможность. Инициатора я, честно говоря, не помню, кажется, первым был Коля Димитриади, да это и не важно. Начало восьмого класса совпало с образованием новой школьной рок-группы «Смог». Случилось это в сентябре 1970 года. Учителя и комсорги рекомендовали назвать коллектив иначе. Среди предложенных названий были «Искатели», «Романтики», «Южане», «Аэлита», не помню ещё что, но как только мысленно мы представляли себе, что наши кумиры «Биттлз» имели бы какое-нибудь такое название, то становилось ясно – этому не бывать.
В состав группы вошли Витя, Сергей Пушенко, Игорь Чехов, я и Сережа Эфроимский. Этот состав продержался довольно долго без изменений. Периодически к нему примыкали разные дарования на время, затем что-то не складывалось, и они уходили. При группе, не входя формально в её состав, постоянно находились ещё Миша Чернопицкий и Коля Димитриади. И тот и другой серьёзно влияли на идеологию команды, на выбор репертуара.
Неформальные занятия музыкой оказались настолько интересными, что если бы нас не прерывали обстоятельства, то репетиции длились без конца. Самой большой проблемой была нехватка инструментов и аппаратуры. Так считали мы сами. То, что мы, строго говоря, не умели как следует играть, в качестве проблемы не рассматривалось. С большинством тогдашних групп было то же самое. Играть по-настоящему умели только единицы избранных. Едва пацаны овладевали несколькими гитарными аккордами, как тут же готовы были играть в ВИА.
Еще не замышляя создавать команду, мы с Игорем Чеховым и Витей часами напролет в шестом и седьмом классах просиживали у Игоря дома, побрякивая на гитарах. Витя и Игорь в этом преуспели, а мне приходилось притворяться барабанщиком. «Биттлз» был основным источником музыкальных идей. Их вещи, уже заученные наизусть, снимались нами в точности и составляли самодеятельный репертуар. Эти вещи мы и пытались теперь играть, став группой.
Звукоусилительной аппаратурой был «Кинап» - десятиваттный ламповый усилитель с колонкой, какими оснащались киноустановки для небольших залов. Это был железный ящик с индикационным зеленым глазком, очень тяжелый на вес. Он долго грелся при включении. Барабанная установка представляла собой смесь, куда входили несколько пионерских барабанов, эстрадный бубен, тарелка со звуком крышки от таза, хет, а вместо большого барабана была какая-то бочка неизвестного происхождения. У Игоря Чехова имелась поначалу самодельная электрогитара, позднее школа раскошелится на единорог «Тонику» - гитару, изготовленную промышленным способом на ростовском телефонном заводе. Она была страшно тяжелой и довольно бестолковой. Нашей мечтой было приобрести полуаккустику «Этерну» красного цвета с тремя звукоснимателями. По красоте с этим шедевром и теперь мало что сравнится.
Бас-гитара поначалу была самодельной. Миша Чернопицкий изобрел и сделал её в форме античной лиры. Толковая с виду клюшка никак не строила, выдавая сплошную фальшь. После нее появился болгарский «Орфей» - улетная по тем временам вещица. Сравнивать всё равно было не с чем, поэтому в зубы дареным коням не смотрели. Орган «Йоника» достался в наследство в таком виде, что клавиши у него были не все, а те, что были, работали через одну.
Ничего особенного в моём описании нет. Практически все ВИА в то время были оборванцами в имущественном смысле. Всё восполнялось поистине корчагинским энтузиазмом. Игорь Чехов засел за паяльник и начал творить всякого рода электронные приспособы. Он из чертежных досок выпиливал бесчисленные деки новых и новых электрогитар. Наловчился просто-таки профессионально. Всё, что могло издавать звуки при помощи электричества, употреблялось в дело. Это его умение, ставшее пристрастием, очень помогло группе. Он мастерил усилители и колонки. Не всё выходило согласованным, постоянно возникали посторонние шумы, наводки, но такая мелочь не могла нас смутить. Мы просто считали, что перегрузы только улучшают звучание. Игорь выдавал на-гора всё новые колонки и усилители. Столь же упорно он тренировался в игре на гитаре. Ловко у него выходило и сочинительствовать. Он был одаренным молодым человеком. Все мы совершенствовались, каждый в своём амплуа, часами просиживая у магнитофонов, повторяя и повторяя ударные брэки и гитарные запилы великих групп.
В Ростове конца шестидесятых был крутой джазовый коллектив Кима Аведиковича Назаретова – прекрасного музыканта. Хоть мы и не были поклонниками джаза, но на его выступления специально ходили посмотреть инструменты и аппарат. Усилители и колонки в оркестре были немецкие, гэдээровские «Регенты-60» - конечный предел наших мечтаний. Голосовые микрофоны – австрийские «динакоры». Я помню дивную барабанную установку «Трова». Чешская штучка блестела по-эстрадному, кованая медь издавала чистый, звонкий звук, все кронштейны работали, удерживая хет, бонги и всё прочее в нужном положении.
Играл на барабанах Валентин Николаев. Я познакомился с ним и брал уроки мастерства. В то время по Ростову шатался некий Метёлкин – барабанщик оркестра Леонида Утесова, почти уже окончательно спившийся к началу семидесятых. Он тоже охотно всех учил играть на барабанах. Занятно, что никаких барабанов при этом не было и в помине, поэтому он просто объяснял, что и как, поколачивая воздух воображаемыми барабанными палочками. Наше внимание так сильно было настроено на предмет, что казалось, будто у Метёлкина здорово выходит. Ничто не было лишним на пустом месте, даже Метёлкин без барабанов. Всё шло нам впрок. Кстати, у него я кое-чему всё же научился.
Вот с кем нам точно повезло, так это с Витей. Популярные Битловские вещи, музыку «Дипперпл» и «Лед Цеппелин» он снимал в точности с одного прослушивания и после каждому объяснял, что ему делать. Если бы возможно было ему заменить одновременно нас всех, то всё бы выходило просто замечательно. На самом же деле получалась карикатура. Как бы то ни было, постепенно группа состоялась и даже стала поигрывать на школьных вечерах и танцах. «Смог» принял участие в нескольких конкурсах, занимая там довольно почетные для нас места.
Певец группы, Сережа Эфроимский, имел очень хорошие вокальные данные. Не владея никак английским языком, он был по-хорошему нахален, нисколько не стеснялся нести всяческую абракадабру вместо настоящих слов, лишь бы приблизительно походило по звучанию на оригинал. Иногда эти словесные замесы доводилось слышать преподавателям английского языка – они приходили в ужас. Это было не главное, главное было в том, что нашим сверстникам всё нравилось.
В десятом классе нас заметили и пригласили играть бесплатно на еженедельных танцах в ДК «Химик». Мы получили доступ к репетиционному залу и аппаратуре «Регент 30». Серенькие колоночки потрясали воображение, они звучали чисто и как-то глубоко. Мне очень нравилось. К тому же процесс установки аппаратуры перед репетицией и выступлением стал занимать не час, как обычно это было, а всего несколько минут. Периодически с нами там же играла группа «Красные всадники», в которой басистом был Левин. Ходил слух, что Левину доводилось играть в «Дилижансе», а это был знак качества. Такое обстоятельство предполагало автоматическое превосходство их над нами. Однако публика этого не замечала. «Смог», вообще говоря, существовал для нашего удовольствия и к радости наших друзей и фанатов, хотя я полагаю, что среди школьных команд он точно был не худшей группой. В этот же период нас заметил некий Александр Павлович Чебурков, о котором я уже упоминал выше, когда вспоминал о бирже свадебных музыкантов на Броду. Этот коммерсант от музыки запрягал нас на свадебные халтуры. Мы не претендовали на большие деньги, работали из большой и чистой любви к искусству и тем были милы нашему патрону. Разногласия и конфликты между нами возникали по поводу репертуара. Он настаивал на том, чтобы мы освоили всякую хрень, типа нынешнего несносного по пошлости русского шансона. На этот компромисс с совестью мы идти не желали.
Все свадьбы проходили примерно по одному сценарию. Вначале все сидят, как отравленные. После выпитого появляется интерес друг ко другу и к музыке. В середине действия идут скачки под музыку, то есть все пляшут самозабвенно. В этот момент отыгрывается весь репертуар. А уж после того можно делать всё подряд. Публика полностью всем довольна. Отдельные представители гостей, склонные к братанию в пьяном виде, подходят целоваться с оркестром, клянутся в любви и вечной дружбе, начиная прямо с этого момента.
Вот здесь-то опытный Чебурков начинал через микрофон с горечью в голосе прощаться с такой замечательной свадьбой. Он пускает в ход артиллерию тяжелых калибров, распинается о том, какой редкой красоты пару ему довелось сегодня повстречать, как хороши родители и гости, но время неумолимо, и ему пора ложиться спать. Пьяная родня требует продолжения банкета. Организаторам свадьбы ничего не остается, как отваливать вымогателю «парнус», и он повторяет процедуру так ещё раза три. Вот тут-то и идет основной заработок. Пьяные денег не считают.
Хоть мы пренебрегали заработком, но всё же нам кое-что перепадало на мороженое. Для десятиклассников любая бумажка в кармане – деньги.
По окончании школы мы все поступили в различные вузы. Там сколотились уже свои команды, в которые мы попали автоматически, как состоявшиеся музыканты, но «Смог» не прекратился вовсе, а просуществовал ещё три года всё в том же составе, на базе Ростовской щетинощёточной фабрики. Там у нас появился довольно приличный инструмент и аппаратура. В школе о такой мы не смели даже и мечтать. К тому времени группе было уже более пяти лет, поэтому кое-что волей неволей мы научились делать. Да и опыт игры с другими составами помогал.
Виктор был и руководителем, и музыкальной душой коллектива. Впрочем, как и ко всему остальному, кроме своих занятий на виолончели, он относился к этому несерьёзно. Видимо, репетиции были для него местом и поводом к общению в компании друзей. И хоть по интеллекту он был Титаном среди нас, всё равно мы все были сверстниками, и он имел одинаковые с нами и желания, и увлечения. Период жизни, связанный с участием в «Смоге», я определяю теперь с позиции многих прожитых лет как время подлинного счастья.


Глава двадцатая

Однажды в Ростов приехал с гастролями ансамбль камерной старинной музыки «Мадригал» с Марком Пекарским. Пекарский был ударником в ансамбле. Казалось бы, великое дело – барабанщик. Но Боже мой, что это был за ударник! Великий мастер импровизации, артист с самой большой буквы, виртуоз из виртуозов. Во время концертов внимание публики вольно или невольно постоянно обращалось к Пекарскому. Не требовалось никакого иного общения с этим человеком, как только видеть его исполнение из зрительного зала, чтобы безошибочно признать за ним выдающиеся качества его личности.
Виктор водил меня на «Мадригал» столько раз, сколько возможно было достать билеты. Он по ходу рассказывал мне об инструментах ансамбля – диковинных, не виданных до того. Была в коллективе виола де гамба – праматерь виолончели. Виктор с жадностью ловил каждый звук этого редкого инструмента, стараясь усвоить тембр, понять его звучание.
Петров пояснил мне, что в старину композиторы не писали нот для ударных инструментов. Поэтому всё, что сейчас играет Пекарский, является его собственным творением, вплетенным в канву этих древних произведений. Мало того, что всё оказывалось к месту, так Пекарский ещё и умудрялся каждую свою партию исполнять как маленький спектакль. Смотреть на него доставляло большое удовольствие. Он был лидером, звездой в составе ансамбля. Его движения, мимика – всё было необычно и очень удачно.
Сам я, состоя на тот момент при «Смоге» барабанщиком, заворожено наблюдал работу великого мастера и выдающейся личности, понимая бездну, которая нас разделяет, в смысле умений и навыков. Не вызывало никаких сомнений, что «Мадригал» - это коллектив элитарного мирового уровня, возможно, лучший из всех, которые играют эту музыку. Петров полностью разделял мой восторг Пекарским и признал его гением своего музыкального амплуа.
Меццо-сопрано «Мадригала» нас тоже сильно впечатлило – певица пела бесподобно. Репертуар коллектива подобран был мастерски, все в ансамбле были виртуозами. Удивительно было слышать старинные мадригалы и понимать при этом абсолютно современное их звучание. Виктор-то это знал и понимал раньше меня, а я только теперь стал задумываться о связи времён посредством произведений искусства, понял истинное значение классики как инструмента, средства этой связи. Именно те концерты «Мадригала» открыли мою душу для восприятия серьёзной музыки, для понимания настоящего, неподдельного в живописи, в литературе, в кино, на эстраде.
Я стал более критичен в отношении современной музыки и любимых мною групп, выделяя для самого себя среди них «настоящие» и нет. Может быть, по прошествии почти сорока лет в этом вопросе до сих пор не всё выяснено, но мне отрадно понимать, что с точки зрения сегодняшнего моего осознания сути вещей, я тогда не ошибался. Вкус к прекрасному формировался во мне в результате общения с Витей. Он, обнаружив мой проснувшийся интерес, немедленно воспользовался этим и дал мне слушать Генделя, Баха, Моцарта. До его целенаправленных уроков я только умом понимал, что это хорошо. После них включилась в работу душа. Теперь уже не требовалось усилий, чтобы заставлять себя усидчиво слушать классику, это сделалось естественной потребностью. Постепенно появился навык восприятия сложной музыки и вместе с этим радость её понимания. Как жаль, что абсолютное большинство людей остаются в полном неведении на этот счёт. Впрочем, если бы это большинство не понимало только классику, то ещё бы ничего, они вообще мало что понимают.
Виктор обучал меня, разумеется, не только музыкальной грамоте в широком понимании этого значения, много внимания уделялось литературным чтениям и последующему обсуждению прочитанного. В начале семидесятых нам удалось достать текст «Мастера и Маргариты» Булгакова. В то время среди многих неравнодушных к чтению пошла молва о некоем романе, литературные достоинства которого превосходны. О романе говорили много, но находились лишь единицы, кому довелось его прочесть. То тут, то там нет-нет да и возникал вопрос: а ты читал Булгакова? Походило на то, что уже прочитавшие имели некую заметную интеллектуальную привилегию перед всеми остальными, ещё не читавшими. Просто так достать текст в библиотеке или по знакомым не было никакой возможности – за романом шла настоящая охота. Первым принёс весть Миша Чернопицкий. Он получил от кого-то текст, одолел его за пару дней и теперь, просвещённый литературной сенсацией, сгорал от ощущения своего одиночества, имея потребность, но не имея возможности выплескивать впечатления на подготовленную почву. Практически в тот же момент, обалдевший от только что прочитанного, явился Коля Димитриади. Авторитетные для нас источники свидетельствовали о том, что мы пропустили очень значительное событие. Выходило, что, кто бы ни коснулся темы «Мастера и Маргариты», говорили о произведении, как о чём-то необыкновенном. Виктор решительно пресекал попытки товарищей пересказать своими словами содержание романа. Почему-то все пытались это сделать, желая, видимо, использовать повод заново возвратиться в чарующее действие.
Что ж, нечего и говорить, что Виктор первым где-то достал и прочёл шедевр. Помню, как появился он у меня дома с рукодельной связкой журнальных листков, давно ходившей по рукам и вот дошедшей, наконец, до нас. Он уже прочёл роман по диагонали, прочёл второй раз повнимательнее, на что ему понадобилось всего-то несколько часов и, будучи под сильнейшим впечатлением, пришел теперь удивить меня. «Мастера» мы начали читать вместе. Собственно, он не отдал мне переплёт, а принялся с чувством читать вслух бессмертный текст, выразительно, где он считал нужным, подчёркивая «вкусные» места. Помнится, что вскоре, как только он начал, он обратил особое моё внимание на фразу: «…и физиономия, прошу заметить, глумливая». Это вот «прошу заметить» почему-то особенно понравилось Виктору. Произнося фразу, он ехидно посмотрел на меня из-под очков, изменил голос, поднял кверху указательный палец и выдержал ровно ту паузу, что требовалась по смыслу. Это первое совместное чтение запомнилось мне навсегда. Я и теперь, всякий раз перечитывая «Мастера», читаю и слышу его голос. В моей памяти его лицо, его глаза накрепко связаны с волшебным Булгаковским текстом.
Роман произвел на меня очень большое впечатление. Так уж с тех пор повелось, что по отношению людей к «Мастеру и Маргарите» я складываю о них своё мнение – мне это помогает правильно ориентироваться среди людей. Ведь эта загадочная, мистическая, необычайная и гениальная вещь помимо всех явных и скрытых смыслов, в себе заключенных, имеет способность незримо вовлекать в поле собственной тайной энергии и уже больше никогда не отпускать от себя людей вполне определённого склада. Этот круг единомышленников составляет самый удивительный на земле клуб, никем никогда формально не созданный, но абсолютно понятный каждому, кто в нём состоит.
При обсуждении достоинства «Мастера и Маргариты» с Витей мне довелось услышать от него соображение, значение которого я осознал существенно позже. Он спросил меня о том, какое место в романе я отмечаю как самое важное для меня. Я затруднился ответить, поскольку много мест мне нравится, многие места интересны и выделить что-либо одно мне трудно. В свою очередь я поинтересовался тем же у него. Виктор знал уже, что мне ответить, он ещё и ещё перечитывал и перечитывал роман, выучив его почти наизусть. Он тут же процитировал мне отрывок:
- Слушай, Га-Ноцри, - заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, - ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?..Или…не… говорил? – Пилат протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своём взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту.
- Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.
Витя процитировал мне этот отрывок, замолк на секунду и затем вновь повторил: «Правду говорить легко и приятно!»
 - Ты только вдумайся, Валера, в смысл того, что сказано: говорить правду приятно.… От этой правды вот прямо сейчас решится жизнь человека. Пилат посылает ему мысль о спасении, и что же, Иисус не понял его? Он всё понял. Он только что без всяких внушений Пилата просто и легко читал его мысли, а тут Пилат сам ему говорит - спасись, солги и спасись. Но Га-Ноцри отказывается лгать и предпочитает говорить правду, зная наперед, каким страхом и ужасом для него это сегодня же закончится, – Петров смотрел мне прямо в глаза. - Ни слова лжи! Ты понимаешь, что такое - ни слова лжи? Непостижимо.
Виктор мало когда проявлял волнение. Теперь волнение его было мне заметно. Я хорошо понимал, что говорит он мне сейчас такие вещи, которые его самого сильно волнуют.
- Вот мы с тобой близкие друзья, настолько близкие, что я от тебя ничего не скрываю, а ты от меня, надеюсь, – я утвердительно кивнул, не имея мгновения для ответа. Виктор продолжал: - Мы дружим, искренне общаемся друг с другом, но даже и в таких отношениях остается место для лжи и недосказанности. Так? – мне как-то обидно стало это слышать, но, спросив у души, я тут же понял, что мне не стоит упорствовать. – Это не обидно, Валера, не обидно, поверь. Это нормально. Абсолютно у всех так же. Есть такая своя правда у каждого, которую мы не желаем обнародовать даже в самом близком кругу. Ничего ненормального в этом нет, – здесь он вновь сделал паузу, желая убедиться, вполне ли я его понимаю. Я старался понимать. Витя продолжал. - Ну, ладно, положим, не всё о себе сказать – это ещё не такая уж ложь. Но ведь мы лжем по делу и без дела при каждом удобном случае. Мы используем ложь, чтобы казаться другим лучше, чем мы есть. А ты попробуй-ка обойтись без вранья хоть самое ничтожное время, попробуй всё это время – три дня, два или день хотя бы – говорить только правду. Ты вдумайся: всё, что ты говоришь, всё – правда. Каково? Возможно ли такое? Но ведь тебя не посадят в тюрьму, не подвергнут пыткам и распятью за правду, от этого не зависит, как у Христа, вопрос жить тебе или нет, но всё же мы не в силах жить с правдой вдвоем, нам обязательно нужна ещё и ложь. Почему так? Почему мы должны врать, чтобы чувствовать себя комфортно? – он спросил меня, но не ждал, кажется, ответа, сам же и продолжил: - Говорить правду легко и приятно, но это величайший из земных подвигов. Единицы людей за всю историю человечества отметились такой привилегией – они святые. То, что мы думаем, и то, что мы говорим, отличается, как день от ночи. И это в простых житейских делах. Коснись же вопрос нашего благополучия, или того больше – жизни, так тут и речи нет, чтобы задуматься на секунду, что предпочесть: ложь, чтобы себя спасти, или правду, чтобы спасти свою душу. Христос предпочел правду, сделал это легко и приятно, к чему и нас призывает. Понимаешь ли, как это трудно жить по правде и безо лжи? Я вот задумался об этом: смог бы я так, и вижу, что не смог бы. Вот что жаль, понимаешь?
Булгаков не сам писал эти слова, это Боговдохновенный роман, через писателя посланный людям свыше, как ещё одно свидетельство о Нём, о Боге. Самые главные слова романа – именно эти слова Иешуа: «Говорить правду легко и приятно». Эта фраза в романе достойна Евангелия, а значит, к нему всегда будет интерес, его полюбят и станут читать очень многие.
Прошло почти тридцать пять лет с тех пор, как я услышал от Вити эти слова, и все сбылось. «Мастер и Маргарита» - один из самых читаемых и любимых романов современности. Но вновь и вновь обращаясь мысленно к сказанному моим другом о правде и лжи, я всё более понимаю, сколь верно он отметил значение и суть написанной Булгаковым гениальной фразы: «Говорить правду легко и приятно». Пусть любой, кто это читает сейчас, испытает на себе, что такое говорить только правду, пусть даже не на практике, а мысленно вообразив себе, каково оно сказать то, что ты думаешь, окружающим, не считая последствия от этого большим злом для себя, чем сама ложь. После этого только вам откроется суть – Кем, и Каким должен быть Тот, Кому говорить правду легко и приятно, и в чем разница между вами и Им.





Глава двадцать первая

Вызывает некоторое удивление, что круг близкого общения у Вити был очень обширен. Легко можно предположить, что он должен был общаться с интеллектуалами, эрудитами, умниками наподобие его самого, но дело обстояло совсем иначе. Виктор охотно общался с различной по своему статусу публикой. Если предположить, что это делалось им в порядке погружения в чуждую для себя среду с целью её изучения или затеять прочие умствования того же рода, то ничуть не бывало. Достаточно рассмотреть пример с переростком и недоумком Олегом или, скажем, с нашим общим другом Тимофейцевым. Алик, как свидетельствуют случаи из его жизни, не самый великий из умников известных науке, но при этом он входил в число очень близких Виктору людей. Они долго и преданно дружили, практически до последних дней Виктора. Между прочим, мы слегка подзабыли об этом персонаже. А напрасно. Я уже поведал парочку историй о нём, вот ещё одна.
Она случилась несколько позже, чем время, о котором я в основном писал сейчас, да не страшно, дело в сути, а не в хронологии. Алика выгнали из сумасшедшего дома, где он периодически скрывался от неприятностей. Случилось это некстати, прямо накануне Нового Года. Податься ему было некуда, и некая Наташа, сокурсница его брата Лёни, по доброте своей и неопытности позволила братьям прийти к ней на праздник вместе.
У Алика всегда находилось дело поважнее, чем не быть пьяным, поэтому он проявил предусмотрительность, Тимофейцев заблаговременно напился дряни, приобрел отвратительный свинский вид и уже таким подготовленным к празднику явился по приглашению. Гостями хозяйки были студенты сокурсники. Несмотря на то что кроме Алика все остальные были пока ещё трезвыми, всё равно выходило, что одно только его присутствие среди молодых людей уже среднеарифметически всю компанию делало пьяной.
Он окончательно освинел от выпитого алкоголя, бузил, требовал любви и уважения к себе и доставлял неловкость всем собравшимся. Алик настолько сумел заполнить пространство глупостью, осложненной дешёвым вином, что решение его изолировать пришло естественно, само собой. Для этой цели отвели спальню самой Наташи, где буйного гостя уложили и заперли. Он поколотился в дверь, покричал и вскоре затих в её постели.
Компания праздновала Новый Год. Спустя время Тимофейцев проснулся от желудочных коликов и нестерпимого желания сходить в туалет. На истерические призывы выпустить его никто не отозвался, но терпеть он, конечно же, не мог. Смекалка пришла на выручку. Сообразив, что в комнате имеется окно, и уж наверняка где-то здесь найдется газета, его положение не показалось ему столь уж безнадёжным. В потёмках он принялся отыскивать газету, и вскоре действительно она обнаружилась - на некоем приспособлении её зачем-то пригвоздили кнопками и натянули как простыня. Алик сорвал её и исполнил свой план. Он расстелил газету на полу, прицелился хорошенько и погадил на неё. Затем из газеты и её содержимого он сделал сверток, поднёс его к окну комнаты, открыл фортку и швырнул на улицу пакет с гадостью.
Улегшись на кровать, он тем не менее не нашёл покоя. Его тревожил отвратительный запах, возникший как раз в момент исполнения его замысла с газетой, который не ослабевал со временем, но даже, казалось, усиливался. Проделанная Аликом комбинация не предполагала такой последовательности, запаха никак не должно было быть, он явно оказывался лишним в его комбинации и выдавал какую-то допущенную им, но не понятую пока ошибку. На всякий случай Алик на четвереньках подробно обследовал в темноте место действия, с целью убедиться, что промаха мимо газеты не было. Он шарил руками по полу и ничего плохого не обнаружил. Убедившись, что вонь сама собой проходить не желает, подумав хорошенько, он понял, наконец, чего не достает. По его логике, в дамской комнате, где он пребывал, обязательно должны найтись какие-либо духи. Алик решил отыскать их, окропить всё вокруг, победить таким образом запах дерьма в комнате и окончательно замести следы своей проделки. Он принялся шарить по углам и в области, где им недавно была обнаружена газета, нашел флакончик, вполне годящийся под определение духов. Флакон с духами Алик раскрыл, добросовестно обрызгал его содержимым пол, стены, кровать и самого себя, исполнил долг, улегся на место и продолжил праздновать Новый год, то есть погрузился в глубокий пьяный сон.
Наутро, войдя к Алику, хозяйка нашла его мирно спящим в её кровати. При взгляде вокруг ей сделалось худо. Прежде всего, к своему изумлению и ужасу, девушка обнаружила, что вся её комната безобразно обрызгана чем-то чёрным. Жуткие пятна начинались от её кульмана, где раскрытым и перевернутым лежал пустой пузырёк от чертёжной туши. Тушь была везде: на потолке, на люстре, на полу, на стенах и даже на её кровати. Голова дорогого гостя представляла собой наполовину чёрный объект с размазанными кляксами по лицу и затылку. С кульмана, где она вот уже два месяца чертила дипломную работу, куда-то подевался ватман с этой самой работой. Она закончила чертить накануне праздника и намеревалась теперь сдать свой труд в деканат. Куда мог запропасть огромный чертёж в Новогоднюю ночь из закрытой комнаты, ей и в голову не могло прийти. Кроме всего, в её комнате стоял мерзкий запах.
С учетом уже обнаруженных странностей, что-то внутри неё настойчиво подсказывало, что это последнее обстоятельство грозило раскрыться ещё одним страшным сюрпризом. Подозрение, разумеется, пало на спящего - кроме него никто не заходил в комнату со вчерашнего дня. Она приблизилась к кровати и без церемоний разбудила Алика. Тот обрадовался пробуждению в столь приятной компании. Дамское общество в любое время доставляло ему удовольствие, и он немедленно, как только раскрыл глаза, принялся острить и кокетничать с Наташей. Однако взаимности не нашёл. Симпатичная девушка не разделяла праздничного настроения Алика и прямо задала ему вопрос:
- Что всё это значит?
О чём это она, он не понял и переспросил. Впрочем, он стал приходить в себя ото сна и теперь сам видел всё неблагополучие помещения, в котором находился. Прикидываться дураком не требовалось, Алик и в самом деле не понимал, что это за чёрные пятна образовались по всей комнате. Всем видом своим он выражал удивление и выказывал свою полную непричастность к происшествию.
Наташа в упор разглядывала Тимофейцева и обратила внимание, что у него не только голова, но и ладони перемазаны тушью. Пришла ясность, что это не кто иной, как он сам лично умывал тушью своё собственное лицо и всё здесь кругом испоганил. «Какой редкий идиот», - подумалось девушке.
Алик же до сих пор ничего не понимал. Он не догадывался, что стоит перед хозяйкой этой изгаженной им комнаты весь с ног до головы в уликах: с чёрными от туши ушами, затылком, руками и вообще весь перемазанный, но при этом продолжает притворно негодовать и выяснять обстоятельства. Глупость ситуации была непозволительна даже для Алика Тимофейцева. Стараясь расположить к себе хозяйку, он стал рукою пробовать оттереть тушь с самых видных мест и тут заметил, что и сам крепко перемазан. Он хлопотливо озирался по сторонам, будто вот-вот схватит негодяя, и не переставал бормотать: «Кто же это мог сделать, кто же мог сделать, кто же?»
Наташа понаблюдала с минуту за суетливым придурком, наконец, обратившись к нему, без всякой дипломатии конкретно спросила:
- Почему так воняет дерьмом? - Алик съёжился, ещё больше похитрел лицом и, похоже, выдал себя окончательно, но правды не сказал, а сделал глупейшее: он стал нюхать воздух и доказывать, что вовсе и не пахнет. Наташа перестала обращать на него внимание и принялась энергично исследовать сначала кровать, на которую больше всего думалось, а затем и всё помещение.
Недолгий поиск источника запаха показал, что он покоится между рамами широченного окна старинного дома и представляет собой не что иное, как свёрток из пропавшей дипломной работы, в который были завёрнуты и уже растеклись по подоконнику какашки Алика. Сам он с очень неумным выражением лица смотрел то на Наташу, то на сверток, продолжая бормотать себе под нос: «Кто же это сделал?» - совершенно не понимая, как мог случиться такой жуткий конфуз. Тимофейцев попытался было сплести ещё одну небылицу о злокозненном участии извне, но бесполезно, он был позорно разоблачён и люто ненавидим.
Ошибка автора странных и вонючих обстоятельств была проста: разбрызганный по комнате флакон с тушью, принятый спьяну за духи, запаха не подавил, а выкидывая сверток, пьяный Алик раскрыл только первую фортку окна, на второй, внешней, раме фортка осталась закрытой, пакет не улетел на улицу, а шлёпнулся на подоконник между оконных рам и теперь, при свете утра, своим запахом и содержимым предательски выдавал всё, что произошло здесь ночью. Осуществление Новогодних планов Алика побыть повесой в обществе мало с ним знакомых девушек началось с крупной неудачи, вследствие чего безнадежно сорвалось.