petrow

Атлантида
Все буду делать, чтобы здесь задержаться, неделя, нет, две, нет, три, нет,
до конца лета! Приедут – буду отказываться. Нет, лучше… в переговорах с
ними хитрость – это надежнее, скажу, что буквально в соседний корпус на
десять минут с другом зайти попрощаться, и уйду. Пока над орешником первой
звезды не увижу, обратно не поверну. Я знаю, какими кругами по лесу надо
ходить. Без ужина как-нибудь до утра доживу.
Чего там ей не хватало в ее Белой Церкви, что она тут появилась? Я про
сестру моего деда. Я тут сказал об этом одной девчонке, а она: - А я там жила!
Там днем настоящие ведьмы по улице ходят. Это в Киевской области. И имя
еще у тетки какое-то – наверно, из книжек, - Фаина, фу. Да и дед наш тоже герой
– щеки трясутся, пьяница. А еще заслуженный врач. Так дед – он просто седой.
А эта его Фаина помимо всего была рыжая, но тоже теперь седая. И где бы она
ни взялась, там сразу жизнь превратилась в комиссию и она ее председатель.
Родители мои, я заметил, обрадовались, что у них такой проворный помощник.
Например, когда меня собирали в лагерь, она перерыла все мои вещи. И
вытащила оттуда рапана. – Зачем он там нужен? А я хотел сравнить, как лес и
как море шумит. Зато подложила бесцветный камушек. Ни веса, ни запаха. Я
говорю: - Мне зачем? Она говорит: - Это пемза. Коленки когда или пальцы
когда будут грязными, будешь ей оттирать. Я у родителей спрашивал, почему
она так напустилась. Они смеются и говорят: - Наверное, потому, что у Фаины
Александровны не было никогда детей. И вот вся опять их комиссия за мной
заявится завтра – все обязательно превращаются сразу в комиссию, или же в
группу по задержанию, стоит там оказаться этой рыжей Фаине… А дед – знаю-
знаю, оставленный в одиночестве, он ходит в пижаме, сегодня ни вызовов, ни
приема, с колючей белой щетиной на прыгающих щеках и счастливым
младенческим выражением, откроет с приятным щелчком стеклянную дверцу
и рядом с бутылкой наполнит стоящую рюмку, а может быть, даже две, я знаю,
знаю. Скажу, забегая вперед, что вино пить из мелкой посуды, из рюмок и
рюмочек, это глупость.
Может быть, может быть. Можно выжить и на другом месте. Бывает, что
человека увозят со связанными руками и все, что он видит, ему ни к чему,
сидит, покрывается пылью, несчастными, но не мертвыми смотрит глазами.
Начнет откликаться на новое имя. Знакомые встретят его и зальются слезами.
А он их не вспомнит, он мимо пройдет. Нет-нет, я все буду делать, чтобы здесь
задержаться.
Вечером вступало в силу наше джентльменское соглашение с нашими,
как бы это поприличнее выразиться, старшеклассниками-вожатыми, они
забивались в кирпичный барак с высоким крыльцом, девушки вместе с
подростками и там, на этом крыльце, случись что-то, требующее обращения к
«старшим» выслушивали и, когда достучишься указывали, как нам вести себя
впредь. Но вовнутрь не пускали.
Зато привлеченные звоном карманных денег, с которыми в лагерь на
смену родители отправляли каждого, притом неизвестно, как - то ли по этой
для дизеля в глухомань проложенной ветке, то ли пешком из недальних за
лесом таящихся деревень вскоре на территорию лагеря десантом проникли
бабушки и как бы для них и для нас в обоюдно удобное время отсутствия
старших начальников и вожатых. И сразу на ящиках расставляли свои
угощения. А деньги ежеминутно ощупывались, шуршали, бренчали в
передниках, в пародийных клеенчатых дамских сумочках, в глубоких карманах
брюк и нагрудных кармашках, и даже в носках с резинкой повыше ступни.
Сначала их угощение заключалось в оплывших больших желтых каплях
жженого сахара, стаканчиках семечек и баночках слив, всегда почему-то
красной смородине с их огородов, а также початки (для нас необычно),
вареная кукуруза, а также обычной вареной картошки тарелочки
фигурировали. Потом мы им даже заказывали: «- А сделайте сладкий сырок»,
или, «- А сделайте нам лимонад! – Как? – Из варенья!» Заказы, как правило
выполнялись.
Как рядом с ними невелики были горки провизии, так сами и бабушки
занимая позиции между стволов, у подножий деревьев казались в сравнении с
ними невелики. Но все это – нет, не галдящий, как это свойственно рынкам,
наоборот, безмолвно работавший мелко-чертовский рынок, и как бы в
неведомом нам направлении пропавшее наше начальство, уже до утра
прекратившее существовать, - все это так – обстоятельства были, не больше, а
главное, главное, главное-то – час такой наступал, когда полинявшее от
дневной жары небо очистившись, замирало, казалось таким существом,
которое отошло далеко и смотрит оттуда, но расставаться не хочет. Наш лагерь
стоял в окружении леса – все-таки, смешанного, здесь множество
мелколиственных и высоких деревьев, но попадались и сосны, и все они
были здесь на виду и по счету. Прямоугольный участок по центру среди
строений был тем же, что площадь для маленького средневекового города,
песчаная почва местами покрыта хвоей, и бабушки занимали позиции там с
одной из сторон. В какой-то момент становилось понятно, что прямые лучи
уже не пробьются и это служило сигналом вести себя сдержаннее, боялись,
что шум может выманить уединившихся воспитателей. От нас ожидалось по
соглашению только одно, чтоб мы с наступлением темноты прятались под
одеяла. А вот это они проверяли. Но времени впереди полно, и мне почему-то
казалось всегда в этот час, хоть небо потом еще долго, долго горело, что
птицы в лесу висят уже с закатившимися глазами и спят, уцепившись за ветки
вниз головой.
Во всяком случае, это разумное подчинение правилам нас чему-то учило. Нет,
плохо я объясняю! Мы там обучались сознанию, что раз заключен договор, то
дальше не обсуждай его, а выполняй. А мог бы не заключать.
И наше почти молчаливое общество группировалось на этом вечернего света
последнем пространстве, и большая часть, распадаясь на группы, вела себя
соответственно возрасту (среднему школьному), девочки, то есть, с девочками
и т.д., и только какие-то пары и троицы забредали то за строения или недалеко
углублялись в лес, а в основном мы здесь свободно общались, оставаясь у
всех на виду.
Попова Леночка, Господи! Не то, чтобы острый, а все-таки маленький
подбородок, а кверху широкое личико как на картах изображение сердца. И
сверху покрыто лукошком подстриженных светлорусых волос. Она была
среднего, даже поменьше, нормального роста, и серые глаза широко открыты.
– Не смотри на меня! Не прикасайся ко мне! И губы вдруг у нее побелели. Она
меня даже слегка оцарапала. Я был поражен.
Во всяком случае, если я и смотрел, то этого сам не заметил, а трогать и не
пытался. Мальчишки, и даже помладше меня, стояли и ухмылялись, похоже
было, они что-то знали лучше меня. Недолго спустя я снова топтался на нашем
излюбленном месте и снова в эти надежные, лучшие в нашей жизни часы.
Возможно, я провалился в какое-то умозрение. Оглядываюсь – Лена Попова
стоит. Со мной никого, и с ней никого. Она меня, было понятно, раньше
заметила. И смотрит она безо всех этих заносчивых отворачиваний, стоит и
спокойно смотрит, удивительно смотрит! И я на нее смотрю. И наше молчание
было важнее слов.
Задолго еще до лагеря у нас приключилась разборка с Фаиной. Земля
еще не успела даже прогреться, хотя уже не осталось нигде ни снега, ни льда.
Возможно, что на каникулах между последней и 3-й четвертью. Она меня
вечером, да уже и почти темно за окном, в какой-то из комнат, где я оказался
один, а с младшим братом родители неизвестно чем занимались, вдруг
прихватила и стала испытывать. – Мальчик, любой, 4-х-5-ти лет, - она мне
сказала, - это гений. А 12-ти лет – негодяй. Это сказал Вересаев. Я о своей
эрудиции не был низкого мнения, особенно в направлении «Жизнь Великих
Людей». Но здесь мне пришлось спросить: - А кто это – Вересаев? Если это
ученый, то после него куда повернула наука? (я хотел сказать – что он изобрел,
и как наша стала иначе выглядеть жизнь?). А если писатель – не знаю ни
одного его произведения. Напомните мне. Фаина была любопытно украшена –
был белый, на месте седой бороды воротник, на фоне черного платья. Или
салфетки, повязанной для еды. Она затруднялась мне сразу ответить, поэтому
я сказал: - Ваш Вересаев – мудак. Такой же, как Розанов. Писатель, который не
написал ничего. (тут я забегаю вперед). Фаина сделать успела два шага,
вытянув руку ко мне. Была у нее эта прыть. Немедленно пожелала она меня
отвести к отцу. Дорогой она постаралась бы выкрутить что-нибудь, сделать
больно. Я это предвидел. В каком-то белом я свитерке и клетчатая под ним
рубашка я мимо нее проскочил. Нормально одеться понятно, мне было
некогда. Я быстро замерз, но ходил и ходил вблизи освещенных вывесок и
витрин, прошелся под ними и три, и четыре раза. И руки греть приходилось в
карманах брюк. Я долго держался, но истощился. Когда я возник, подбираясь
из темноты перед нашим домом, то разглядел внизу, у крыльца сигарету отца.
У нас был собственный дом фасадом на улицу, большой, заселенный на две
половины, и два высоких крыльца по углам. Отец мое появление тоже
отметил. – Ну, хватит, замерзнешь совсем, возвращайся домой. – А что мне
будет? – Извиниться придется перед Фаиной, не за оскорбление деятеля
культуры, а то, что при ней произнес нецензурное выражение. – А!
- Ну ладно, за третью смену я заплатил. А дальше? Ты что, в лесу
останешься жить? Тебе этой осенью идти в 7-й класс, ты как, с этой мыслью
примириться готов? Или другие какие-то планы? Ну, расскажи.
В тот день, когда разъезжалась июльская смена, найти меня не удалось.
Приехали ради переговоров со мной на следующий, во время обеда, и легко
меня обнаружили. И без Фаины. На полные руки локтями вперед мать
положила голову и только смотрела, испуганно и вопросительно. Она мне за
время встречи и не сказала ни слова. А встреча происходила под кровом
главного воспитателя, квадратная комнатка с противно скрипучим полом. Мать
сразу села за стол, и младший брат стоял у ее колен, как приклеенный, и
только когда они уходили, к отцу перебрался на руки. А мы с отцом там стояли.
- А летом мы собирались, когда ты вернешься из лагеря, поехать недели
на две к нашим родственникам. Там Днепр, там чудесные пляжи. И именно в
августе, ты это знаешь. Теперь мы поедем втроем. Ну что, остаешься? Я
торопливо и выразительно закивал: «да, да, да.»
- А Лена Попова уехала.
- Какая еще?
Наверное, уносясь и вращаясь. Земля оставляла свои отпечатки в
пространстве и даже, хоть это еще труднее представить, могла забрести и туда,
где однажды уже побывала. Ну, как человек, блуждая в лесу, с уверенностью
вдруг узнает уголки, где только что побывал. Иначе я не могу объяснить, как в
разное время и с незначительным сдвигом на северо-запад, ну, Курская
область и, скажем, Смоленская возникли топографические близнецы, две
местности, мало сказать, что похожие и только лишь незначительные
отклонения направлений и геодезических пунктов удавалось отметить, они
совпадали, как взрослая мужская ладонь и сына-подростка, с унаследованным
строением. Да, северное подобие занимало побольше, а южное меньшую
площадь. Зато городок, и тоже районный центр, и тоже тянулся к востоку
дизельной веткой, на юге значительно был представительней, с причудливым
разбеганием кривых неудобных улиц, с обилием старой («купеческой»)
архитектуры. На северной территории конечная дизеля породила фабрику, на
юге там был летний лагерь отдыха школьников. Строительство фабрики
(фаянсово-керамической) послужило развитию, там строились жилые дома. А
лагерь отдыха школьников со временем стал угасать. А позже, не в возрасте
десяти, а лет уже тридцати я жил на платформе «Фарфоровая», работал на
этой фабрике. И если сравнить с ковшом созвездий Медведицы, на это
созвездие местность похожа на карте, и нам безразлично, сравнить это с
Малой Медведицей или Большой, порядок земных огней повторяет и то и
другое. Тогда конечная дизеля совпадет с Полярной звездой. А это место
платформы Фарфоровой, и место теперь забытого лагеря отдыха школьников.
Еще я уподоблял эту местность разъемным матрешкам, одна
извлекается из другой и только в сравнении можно понять: одна из них
меньше. Неважно, чему уподобить, пусть даже матрешкам. Они улыбаются, по-
детски играют в прятки, скрываясь между стволов. По виду даже понятно – им
там лучше жить, где они родились. Матрешка вообще ходить не умеет:
идеальная женщина.
Во всяком случае, мне известно с тех пор, как выглядит родина.
Она обернется, и передо мной ее дорогое лицо. О чем-то она меня
рассеянно спрашивала и не торопила с ответом, - и в самом деле, куда нам
спешить? Она отвернулась к кухонному боксу, ждала когда нужно будет
шагнуть и выключить газ. А дети? Конечно, они во дворе. Сегодня 29-е мая,
тепло. И скоро совсем стемнеет, но мы не включаем свет.
Немыслимо было проститься, сказать, что мы больше не встретимся
никогда. Но повесть была закончена, закончилось путешествие с Музой.
- Найди ее в жизни! – мне говорят. – Вы будете рядом, пока не пришла
ваша смерть.
- Чего же ты хочешь? – мне говорят. – Бессмертного детства? Или такую
литературную форму, которая перестала быть формой? Ведь если не
перестала, сама себе устанавливает границы.
Наверное, дело в том, мне просто не удалось повзрослеть.
Замечания
slivmikhail

Здраствуйте! Очень интересно... Зачитался. Wink 4 С уважением, Михаил.

slivmikhail  ⋅   9 лет назад   ⋅  >